Шейх. Цветок побережья. Книга 2
Анастасия Леманн
Амир считается мёртвым — для всех, кроме самого себя. Год он живёт с новым лицом и старой болью, пока Ирис оказывается в руках предавшего их обоих Акбара: плен, насилие, потеря ребёнка, нищета. Когда пути наконец пересекаются, за спиной — год ада и пепел сожжённого прошлого. Впереди — лечение, возвращение, семья. Но тень дворца не отступает: смерть шейха грозит обнажить тайну, которую Амир поклялся закрыть навсегда. История о том, как из предательства, потери и боли собирают что-то настоящее.
Анастасия Леманн
Шейх. Цветок побережья. Книга 2
ПРОЛОГ.
АМИР
Виски — два пальца, без льда. Второй стакан за час. Третий будет через десять минут, потому что на сцене танцует девчонка с тёмными волосами, и каждый раз, когда она поворачивается, я вижу — нет. Не она. Глаза другие. Рот другой. Всё другое.
Но волосы — похожи. И от этого сходства меня выворачивает.
Год. Ровно год с тех пор, как я умер. Для неё, для всех — умер. Нашли мёртвым в тюремной камере, опознали, закрыли дело. Шейх Абдулла, вероятно, выдохнул с облегчением — проблемный сын больше не проблема. Гера, наверное, открыла бутылку чего-нибудь дорогого и выпила за успех.
А я — жив. Собран по кускам, склеен, сшит. Новые документы, новое лицо (шрам на скуле — подарок от тех, кто должен был меня убить, но не доделал работу). Новая жизнь — если это можно назвать жизнью.
Халиф — мой нынешний партнёр, потный толстяк с вечной салфеткой у лба — наклонился ко мне через столик.
— Девочка огонь, Амир! Можешь брать её каждый день, а у меня жена ревнивая!
— Зачем тогда живёте вместе?
— До свадьбы красавица была! Сейчас разнесло, ворчит с утра до ночи...
— Так назвать свою жену. Дурак ты, Халиф. Это же твоя женщина.
Он обиделся. Мне было плевать.
Я смотрел на танцующую девчонку и думал о другой. О той, которая стала женой моего лучшего друга. Моего брата. Акбара — с которым мы резали пальцы и смешивали кровь, когда нам было пять и шесть. С которым бегали по дворцовым коридорам. С которым дрались бок о бок, когда на меня напали ночью.
Акбар. Брат.
Предатель.
Он забрал её. Мою Ирис. Ту, без которой я не мог дышать. Ту, ради которой украл с собственной свадьбы, ради которой готов был отдать всё — деньги, свободу, жизнь.
Она — с ним. Добровольно. Вышла замуж. Так мне сказали. Так я поверил.
А ведь она клялась. Смотрела в глаза — огромные, миндалевидные, с золотистым отливом, мамины глаза — и говорила: «Я люблю тебя». И я верил, как мальчишка, как дурак.
Стакан опустел. Я поставил его на стол и сжал кулак — медленно, до хруста.
Я убью его. Рано или поздно — убью. За неё. За предательство. За то, что взял единственное, что у меня было.
А она? Что с ней?
Спит с ним? Так же отдаётся ему, как отдавалась мне — доверчиво, с закрытыми глазами, с этим тихим вздохом, от которого я терял рассудок?
Я налил третий стакан. Рука не дрожала — давно отучил.
Год. Год я пытаюсь её забыть. Вином, женщинами, работой, ненавистью. Ничего не помогает. Она — во всём. В каждой тёмноволосой девчонке на сцене. В запахе мёда. В звуке волн. В тишине — особенно в тишине.
Ирис. Цветок. Моя.
Или — уже не моя.
Допил виски. Погасил сигарету. Встал.
Девчонка на сцене закончила танец. Повернулась к залу — молодая, яркая, с огромными глазами. Не Ирис. Но глаза — почти. Почти.
Я вышел на воздух. Ночь. Петербург — мокрый, серый, чужой. Мой город теперь — вот этот. Не дворец отца, не золотые стены — мокрые крыши и фонари. И где-то здесь, в этом городе, — она. С ним. С моим бывшим братом.
Амулет. Я отдал ей амулет — мамин, единственный. Значит, он сейчас на ней. На её груди. Рядом с сердцем, которое бьётся для другого.
Или нет?
Год — это много. Год — это достаточно, чтобы ненависть выжгла всё. Но она не выжгла. Не смогла. Под пеплом — угли. И они горят. До сих пор горят.
Ирис. Я найду тебя. Не знаю зачем — спасти или уничтожить. Отомстить или простить. Не знаю.
Знаю одно: я найду.
ГЛАВА 1.
ИРИС
Темнота. Запах — кислый, затхлый, земляной. Холод — такой, что зубы стучали, хотя я сжимала челюсти изо всех сил.
Я открыла глаза — и не увидела ничего. Темно. Абсолютно, непроницаемо. Потом — по мере того как зрение привыкало — проступили контуры: низкий потолок, стены (бетон? кирпич?), лампочка под потолком — тусклая, мигающая.
Руки. Наручники. Запястья — стёрты, саднят.
Аэропорт. Выстрелы. Мидас — кровь на груди, «уходи!». Мешок на голове. И — темнота.
Сколько прошло? Час? Сутки? Я не знала. Тело — ватное, чужое, как после болезни. Во рту — горечь. На шее — амулет. Тёплый. Единственное тёплое.
— Очнулась?
Голос — из темноты. Мужской, с акцентом. Ломаный русский.
Лампочка мигнула ярче, и я увидела его. Стул напротив, метрах в трёх. На стуле — мужчина. Молодой, может, тридцать. Лицо — из тех, которые запоминаешь не потому, что они особенные, а потому, что от них хочется отвернуться. Красивое лицо — и мёртвые глаза. Чёрные, блестящие, как у насекомого. Без выражения. Без жизни.
— Пришла в себя? Малышка, не бойся! Твой папочка заплатит — и поедешь домой.
Он улыбнулся — и от этой улыбки мне стало хуже, чем от холода, наручников и темноты вместе взятых.
— Кто ты?
— Арес. Не слышала? Амир не рассказывал? Обидно. Мы же почти родственники — я брат его жены. Бывшей жены. Или нынешней. Сам чёрт не разберёт в его бабах.
Арес. Брат Зарины. Тот, о ком говорил Амир: «Опасный человек». Тот, ради которого — обмен.
— Ты ошибся, — мой голос — хриплый, чужой. — Амир меня не выкупит. Мы расстались.
— Расстались? — Арес рассмеялся. — Милая, он за тебя все свои слитки отдал. Ты что, не знала? Думала, он просто так тебя отпустил?
Слитки. Обмен. «Это план, Ирис. Не предательство».
— Где Мидас?
Арес поморщился.
— Голубоглазый? Живучий оказался. Три пули — и всё ползёт. Не переживай, долечат. Если найдут вовремя.
Он встал. Высокий, худой, двигался мягко — как Мираж, как тигрица. Подошёл ко мне. Я прижалась к стене — бетон, холодный, мокрый.
— Не трогай меня.
— А то что?
— А то — пожалеешь.
Он рассмеялся — и схватил меня за волосы. Резко, больно, так что голова запрокинулась и я увидела потолок — грязный, с трещинами, с той самой мигающей лампочкой.
— Ты мне нравишься, малышка. С характером. Амир таких любит. Знаешь, может, я тебя себе оставлю? Как думаешь?
Его лицо — близко, в десяти сантиметрах. Запах — одеколон и что-то ещё, кислое, нездоровое. Мёртвые глаза — вблизи ещё страшнее: как два колодца, на дне которых — ничего.
Он дёрнул меня вверх, поставил на ноги. Я стояла перед ним — в мятом платье, босиком, с наручниками на запястьях. И думала только одно: амулет. Он на мне. Бэллин амулет. Мама Амира не сломалась — и я не сломаюсь.
— Арес, — голос из-за двери. Мужской, властный. — Хватит. Она мне нужна целой.
Арес обернулся — и я увидела, как изменилось его лицо. Из хищника — в шакала. Из зверя — в трусливую собаку, которая скалится, только пока хозяин не видит.
— Акбар, я просто...
— Я сказал — хватит. Девчонка идёт в уплату долга. Моего долга. Не твоего. Ты своё дело сделал — получишь расчёт. А её — не тронь.
Дверь открылась. В проёме — мужчина. Высокий, широкоплечий, с лицом, которое когда-то было красивым, а сейчас — жёстким, как высеченным из камня. Карие глаза — не мёртвые, как у Ареса, но и не живые. Глаза человека, который видел слишком много и перестал чувствовать.
Акбар. Друг Амира. Тот самый мальчик, который когда-то принёс лепёшку десятилетнему Амиру, пока тот сидел на полу и не говорил. Тот, кто встал перед охранником и сказал: «Мой брат. Не тронь». Тот, кто клялся: «До конца».
Я этого ещё не знала. Но скоро — узнаю.
— Пошли, — Акбар кивнул мне. — Нечего тебе здесь сидеть. Идёшь со мной.
— Куда?
— Подальше от этого, — он кивнул на Ареса, не удостоив его взглядом. — Не бойся. Я не кусаюсь. Пока.
Арес стоял у стены и смотрел — с тем выражением, с каким побитая собака смотрит на того, кто отобрал кость. Ненависть, бессилие и страх — в одном коктейле.
Акбар вывел меня в коридор — длинный, тёмный, с запахом сырости. Шли молча. Его рука — на моём локте, направляющая, но не жёсткая.
— Мидас жив?
— Не знаю. Его увезли.
— Кто вы?
