— Почему бы нет? — оживился я. — Если согласитесь поделиться жизненной энергией ради спасения жены, то…
— Бери, сколько хочешь, для Феклы ничего не жалко, — с готовностью сказал он. — Что делать-то надо?
— Ничего особенного, дайте руку.
Кузьма вытер вспотевшую ладонь о штаны и протянул руку. Я нарисовал на ней руну «Переноса». Ко мне перекинулась нить энергии мужчины. Можно было бы воспользоваться силами Семена или самой Феклы, но я боялся им навредить, а в таком мужчине, как Кузьма, сил намного больше. Потребуется много энергии, очень много.
— Ну что ж, приступим, — сказал я, и женщина всхлипнула.
Впечатлилась моим рассказом. И хорошо, мешать не будет.
Склонившись над Семиной мачехой, я первым делом нанес руну «Исцеления», чтобы снять головную боль. Следом сразу же начал рисовать сложную мощную руну «Правды».
Я еще недостаточно окреп и к тому же мало копил энергии, поэтому без помощи Кузьмы не смог бы ею воспользоваться, но сейчас есть все шансы на то, что руна получится.
Как только я нанес первый знак — вертикальную линию, символизирующую прямоту и честность, Фекла подала голос:
— Кажись, мне легче стало.
— Лечение только началось. Не двигайтесь, а то все вернется назад, — строго сказал я.
К первому знаку с правой стороны я пририсовал две диагональные линии, образующие стрелку — символ устремления к свету и истине.
— Сердце быстро забилось. Вот-вот выскочит, — пожаловался Кузьма.
— Потерпите, лечение нельзя прерывать.
Друг за другом я рисовал остальные знаки, которые забирали мою энергию и высасывали жизненные силы из мужчины. Другого пути доказать невиновность Семена я не виделя не видел, чтобы доказать невиновность Семена. Распутная, лживая бестия совсем вскружила голову взрослому мужчине, который ожесточился на собственного сына и перестал ему доверять. Пора положить конец бесконечному вранью, порочащему честного, наивного юношу.
Перед тем как нанести последний знак, я поднял взгляд на Семена. Тот побледнел и обеспокоенно смотрел то на меня, то на отца. Нам обоим было плохо. Меня мелко трясло, бросило в жар, и дыхание участилось, а Кузьма держался за бешено стучащее сердце и тяжело дышал.
— Осталось чуть-чуть, — еле слышно сказал я Семену, и тот кивнул.
Я поднес дрожащую руку к шее женщины, которая замерла, как изваяние, и провел пальцем короткую горизонтальную черту — символ опоры на правду. Черта получилась еле видимая, но все равно сработала. Руна вспыхнула и пропала.
— Все, вы здоровы, — выдохнул я и, опираясь о стол, добрался до своего места и быстро осушил кружку со сладким чаем.
— И впрямь чувствую себя просто замечательно! — обрадовалась она. — Нигде не болит, и такая легкость во всем теле. Так бы и закружилась!
Я посмотрел на Семена и, встретившись с ним взглядом, кивнул.
— Ты лучше бате расскажи, что ты в постоялом дворе сегодня делала? — как бы между прочим сказал Семен.
Отец, который сидел, облокотившись о стол, и пытался восстановить сбившееся дыхание и скачущее сердце, бросил на сына угрюмый взгляд.
Фекла же, пребывая все в том же приподнятом настроении, принялась говорить:
— Павлик — душа моя, там живет. К нему каждый день и бегаю. Не могу без него прожить ни дня. Так и тянет меня к нему.
Кузьма уставился на нее ошарашенным взглядом, а женщина будто ничего не замечала и продолжала топить саму себя.
— Я ведь с Павликом уже третий год как живу. Жалко, что на ночь приходится домой возвращаться, а то бы вообще из его комнаты не выходила. Как вспомню о нем, так сердечко и тает. Люблю его больше жизни.
Мужчина не мог поверить своим ушам, а Семен с облегчением выдохнул и, подмигнув мне, продолжил:
— Куда из дома деньги и украшения пропали?
— Павлику отнесла. Он у меня на карточные игры очень падок. То одному проиграется в пух и прах, то другому. Вот и приходится его выручать. Ни копейки себе не оставляю, все Павлуше несу. Он ведь у меня такой умелый, такой головастый, а на работу не берут. Завидуют, наверное. Да и как не завидовать, когда такой красавец.
— Зачем про меня бате врала?
— Так ведь мешаешь ты мне. Не хочу наследство с тобой делить.
— Какое наследство? — вступил я в разговор. — Кузьма — сильный, здоровый мужчина. Ему еще жить и жить.
— Да как же жить, если Павлуша хотел его колуном по голове ударить и под копыта лошади подложить, чтобы все подумали, будто лошадь его лягнула.
В это время действие руны начало проходить. Фекла нахмурила брови, потерла виски и, встретившись с взглядом с Кузьмой, испуганно вскрикнула.
— Павлуша, говоришь? — грозно прорычал мужчина, испепеляя ее взглядом, полным ненависти и презрения.
— Ой, пошутила я. Все-все неправда. Никакого Павлушу не знаю, в постоялый двор не хожу, — скороговоркой проговорила она, вскочила на ноги и попятилась к двери.
— Лучше убирайся по-хорошему, пока не придушил, — сквозь зубы процедил Кузьма и поднялся со своего места.
Фекла испуганно взвизгнула и бросилась на улицу. Когда послышался скрип калитки и звук быстро удаляющихся шагов, Кузьма рухнул на лавку и обхватил лицо руками.
Мне было жаль его, ведь так тяжело разочаровываться в близком человеке. Но другого выхода не было. Уж лучше горькая истина, чем ласковая ложь.
— Оставайся здесь, — шепнул я Семену. — Отца сейчас лучше не оставлять одного.
Тот кивнул.
Я с трудом поднялся из-за стола и поплелся к выходу. Руки и ноги будто налились свинцом.
— Это ты сделал? — глухо спросил Кузьма, убрав руки от мокрых глаз.
— Да, это я заставил ее говорить правду, — признался я.
— Но я не просил тебя этого делать.
— Семену было плохо, и я посчитал, что обязан вмешаться.
Кузьма бросил на меня долгий изучающий взгляд и кивнул. Я вышел на улицу и направился в сторону дома. Ну и денек сегодня.
***
На следующее утро я проснулся и первым делом услышал мелодию. Вскочив на ноги, выбежал из приемной и увидел Алевтину, которая сидела у печи, чистила картошку и еле слышно напевала. Увидев меня, она замолчала и смущенно опустила глаза.
— У тебя очень приятный голос. Продолжай петь, тебе пойдет на пользу, — сказал я, и тут мне пришло в голову, что я вообще ничего не знаю о культурном развитии этого мира.
На улице часто встречал музыкантов, которые играли на различных инструментах и выпрашивали денег, но ведь это не идет ни в какое сравнение с теми представлениями и сложными музыкальными многоголосными композициями, которые частенько показывались в зале торжеств нашего дома.
Я решил узнать об этом у Семена, который все еще не вернулся от отца.
Ерофей еще храпел, поэтому я взялся сам растапливать печь. Алевтина больше не пела. Дочистив картошку, она вышла на улицу выгуливать щенка.
— Прошу простить, — в дом забежал запыхавшийся Семен и, вымыв руки, принялся за приготовление завтрака. — Вчера допоздна с батей за столом просидели. Плохо ему, горюет, но мачеху видеть не хочет. С утра велел собрать все ее вещи и за забор выставить, потому я и опоздал. Сам же он пошел к мировому судье, чтобы развестись с этой змеей.
Он промыл пшено, залил молоком и убрал чугунок в печь. Я же опустился за стол и наблюдал за ним. Парень явно рад избавиться от ненавистной мачехи, но в то же время я видел, как он переживает за отца. Хоть и молод, а понимает, что может чувствовать мужчина, которого предала любимая женщина.
— Я ведь даже не думал, что она такая, — Семен принялся нарезать еще теплый хлеб, который купил по пути. — Получается, что замуж она за батю вышла только ради того, чтобы с него деньги тянуть и своего любовничка содержать. А ведь как искусно притворялась, что любит его. Я ведь думал, что она так отца любит, что из ревности хочет от меня избавиться, а получается, ей наследство было нужно. Вот ведь дрянь какая. Лишь бы только на моем пути не встретилась, а то не сдержусь, — пригрозил он и с силой воткнул нож в деревянную доску, на которой нарезал хлеб. — Актрисулька чертова.
— Кстати, — вспомнил я. — В городе показывают представления с актерами, музыкантами и декорациями?
— На каждой площади и рынке бродячих циркачей, музыкантов и кукольных театров полно, — пожал он плечами. — Но, говорят, где-то на Владимирской в прошлом году московский актер обосновался и что-то там показывает, но сам я не был, не знаю.
— А где эта Владимирская? — заинтересовался я.
— В другом конце города, — махнул он рукой. — Зачем тебе?
— Хочу сходить и посмотреть.
— Только время зря тратить. Не люблю я эти представления. Вранье все. Как-то смотрел на площади, только смех берет. Уж так один актеришка-дурачок старался заплакать, да не смог, только губы кривил. Вот я легко могу заплакать. Только матушку свою родную вспомню, так слезы сами наворачиваются, — признался он и тяжело вздохнул. — Как было бы хорошо, если бы не померла.
— Поэтому ты должен ценить отца. Плохо быть сиротой, — нравоучительно сказал я.
Он с сочувствием посмотрел на меня и кивнул. Только сейчас я вспомнил, что сам являюсь сиротой. Вернее, не я, а Степан. Временами я забывал, что нахожусь в чужом теле и прошлое у меня было совсем другое. Я вырос в полной крепкой семье. Отец мой — Верховный маршал империи, был богатым человеком, поэтому у меня с самого детства было все самое лучшее. Чего не скажешь о Степане Устинове. Мне очень жаль паренька, который перенес столько горя.
После завтрака я поехал в библиотеку, где мы договорились встретиться с Полиной. Она подтвердила, что в городе открылся настоящий театр.
— Давай сходим прямо сегодня, — оживилась она. — Говорят, там показывают новый спектакль по комедии Грибоедова.
— Во сколько?
— Спектакли всегда идут в шесть вечера.
— Хорошо. Я возьму с собой Алевтину и Семена.
Полина поджала губы и, оглянувшись, еле слышно добавила:
— Только проследи за тем, как они выглядят. В лаптях и в грязной одежде туда не пустят. В театре все сливки общества нашего города собираются.
— А меня пустят? — усмехнулся я, оглядев себя.
— Конечно, пустят. Ведь ты будешь со мной, — улыбнулась она.
Сегодня она продолжила рассказывать про писателей, а я был более чем сосредоточен и внимателен. Даже записи делал, подтягивая заодно технику письма.
— Встречаемся у театра в шесть, — напомнила она, когда мы вышли из библиотеки. — Сегодня вечером Сергей из поездки возвращается. Может, удастся его тоже вытащить.
— Сколько стоит билет?
— Смотря где будешь сидеть, — на мгновение задумавшись, ответила она. — Самые дорогие места — пять рублей. Самые дешевые — пятьдесят копеек. Я могу купить билеты для нас обоих.
— Нет! Я сам, — твердо заявил я.
Полина понимающе кивнула. Мы купили по сахарной булке, опустились на скамейку и, подставив лицо теплому солнцу, продолжили разговаривать. Девушке было очень интересно узнать все про руны и мой дар духогляда. Она спрашивала, как выглядят различные болезни. Как я понимаю, что болезни больше нет. Как подбираю руны. Я старался не вдаваться в подробности и к тому же умолчал о том, что получаю награду за лечение в виде шара энергии.
Доев булку, проводил ее до кареты и по пути к Пепельной остановил мальчишку, продающего свежие газеты. Быстро пролистав, прочитал все заголовки, но не нашел информацию про Кайскую сопку. Хм… Убийцу поймали или он затаился? Или все начали обходить стороной сопку, поэтому больше нет смертей?
Я приехал домой.
— Теперь ты к отцу вернешься? — спросил я у Семена, когда тот выбежал из дома мне навстречу.
— Да, вернусь. Тяжело будет бате одному, — ответил он, но тут же торопливо добавил: — но ты не подумай, я, как и прежде, буду у вас работать. Уж не оставлю. Пропадете вы без меня.
— Это верно, — улыбнулся я.
Сегодня на удивление было мало больных. Я уж подумал, что всех вылечили, но Семен сказал, что какие-то торговцы из Красноярска прибыли, поэтому весь народ на рынке.
Ближе к обеду в дом без стука зашел крупный, хорошо одетый мужчина и зычным голосом спросил, ткнув пальцем в Ерофея:.
— Ты ли тот знахарь, о котором все говорят?
Ерофей мельком взглянул на меня и без зазрения совести ответил:
— Я, а кто ж еще? С чем пожаловали?
— Ноги замучили. Опухают. Вылечишь? — он вопросительно уставился на лекаря.
Я сразу понял, что это не обычный человек. Все его поведение говорило о том, что он привык приказывать и явно ставит себя выше других.
— Надо осмотреть. Пока ничего обещать не могу, — Ерофей указал на приемную.
Мужчина размашисто зашел в комнату и, осмотревшись, опустился на лавку, которая под ним жалобно заскрипела.
Мы с Ерофеем зашли следом и прикрыли дверь.
— Показывайте, — велел Ерофей и сел на стул.
— А этот что здесь делает? — мужчина угрюмо посмотрел на меня.
— Это мой помощник.
— Пусть выйдет.
— Нет. Он — духогляд. Без него я не смогу подобрать лечение, — твердо проговорил лекарь, прекрасно понимая, что без меня он вообще ничего не сможет сделать.
