Страница 2 из 5
Мы поднялись по лестнице. В жилом крыле было пусто и тихо, только где-то в конце коридора хлопнула дверь. Я первой зашла в комнату, которая ничуть не изменилась за наше отсутствие. Только солнце уже сместилось, и прямоугольник света на полу стал длиннее и бледнее.
Я кивнула на кровать Эстер:
— Можно?
— Можно. — Она пожала плечами, прислонилась к шкафу, скрестив руки на груди. — Может, объяснишь, что ты задумала?
Вместо ответа я встала на матрас и потянулась к вентиляционной решетке под потолком. Краска на ней облупилась, кое-где виднелись следы ржавчины. Старая решетка поддалась не сразу — пришлось поддеть ногтями, но через пару минут я сняла ее и сунула руку в темное квадратное отверстие. Запыленное пространство хранило единственный предмет.
Небольшой бронзовый ключ на кожаном шнурке. От него веяло слабой, но ощутимой магией. Пальцы покалывало, когда я взяла его в руки.
— Что это? — Эстер заинтересованно приподняла брови, но с места не двинулась.
Я спрыгнула с кровати и уселась на край, вертя ключ в пальцах. Тяжелый, старый, с затейливой бороздкой.
— Это пропуск. В карцер. Если студенты нарушают правила: дерутся, устраивают дебош, срывают пары, их сажают в карцер, — начала я объяснять. — Это просто закрытая комната на минус первом этаже. Ничего особенного, пространство, чтобы остыть и подумать. Эрик там не в первый раз. И до утра его точно не выпустят.
— И этот ключ… — Эстер кивнула на мою ладонь.
— Позволяет открыть дверь снаружи, минуя стандартную вязь. — Я провела пальцем по бороздке. — Не ломая и не включая сигнализацию. Старый обходной контур. Можно беспрепятственно выйти и зайти.
Эстер не моргнула. Только смотрела выжидающе, чуть склонив голову.
— Откуда он у тебя?
— Не у меня. Он был у Бьорна. Погибшего друга Эрика. — Я сжала ключ в ладони, металл приятно холодил кожу. — Раньше Эрика всегда вытаскивал Бьорн. Бьорн тоже частенько там оказывался, и тогда его вызволял Эрик. А когда эти двое попадались вместе, их выручала Лаура. Они считали особым шиком выйти из карцера ночью, потусить и к утру вернуться. Их ни разу не поймали.
— Неужели там нет охраны? — удивилась моя новая соседка.
— А зачем? Там же не преступников содержат, просто студентов. — Я усмехнулась. — Этот ключ достался Бьорну от его старшего брата, который закончил Академию лет пять назад. Про ключ никто не знает. Ну, кроме меня… Он всегда хранился у Лауры в тайнике и так и остался лежать там после ее отъезда. Я предполагала это, но надо было проверить. Видишь, никуда не делся.
Эстер пару секунд молчала. Смотрела не на меня, на ключ, будто оценивала сам предмет, его вес, его историю.
— И что ты собираешься делать?
— Я должна сегодня ночью выпустить Эрика.
Эстер взглянула на меня так, будто я предложила прыгнуть в кратер вулкана. На мгновение ее невозмутимость дала трещину. Брови дрогнули, в глазах мелькнуло что-то похожее на искреннее изумление.
— Рута, ты с ума сошла? Зачем? Он же на тебя зол! Он тебя ненавидит!
— Ну и что. — Я пожала плечами, ощущая холод металла в ладони. — Мне кажется, ему надо поговорить с Лаурой до ее помолвки.
— Да ты прямо святая! — Эстер закатила глаза, но в голосе не было насмешки, скорее усталая констатация.
Глава 3
— Многие с тобой не согласятся. — Я хмыкнула. — Я не святая. Просто не хочу быть тем, кто молча смотрит, как другой тонет. Эрик имеет право поговорить с Лаурой до того, как его жизнь окончательно изменится. Святость тут ни причем. Просто так будет правильно, да, я не виновата в случившимся, но это не повод проходить мимо, когда можешь помочь. Ключ же у меня, и кроме меня просто некому выпустить Эрика сегодня.
Я сжала ключ в кулаке. Магия, запечатанная в нем, слабо пульсировала в ровном, спокойном ритме, словно вторя биению моего сердца.
Эстер перевела взгляд на окно. За стеклом серел вечер, и резкие, угловатые, чуть подсвеченные последними отблесками заката башни Академии черными силуэтами выделялись на фоне неба. Где-то вдалеке зажглись первые огни.
Эстер повернулась ко мне и, как ни в чем ни бывало, спросила:
— У тебя хоть план есть?
— План есть, — сказала я, разжимая кулак и взглянув на ключ. — Дождаться темноты и прокрасться на минус первый этаж. С девяти до десяти вечера там никого нет: дежурные уже уходят домой, а ночные проверяющие из аспирантов выходят на смену только после десяти. Нужно просто подойти к карцеру и открыть дверь. Ничего сложного.
Эстер слушала, не перебивая; лицо у неё было серьёзным.
— Вроде звучит выполнимо, — наконец произнесла она. — Ладно. Я пойду с тобой.
Я удивлённо посмотрела на неё.
— Зачем тебе это? Ты же видела, что происходит с теми, кто со мной общается. И ты права, Эрик теперь меня ненавидит, то, что я сегодня его выпущу, не изменит между нами ничего. Он будет меня ненавидеть, а все остальные травить. И тебе достанется, просто потому, что ты рядом.
Она пожала плечами, и в серых глазах промелькнуло упрямство.
— Резонаторы своих не бросают. Даже если эти «свои» — упрямицы с комплексом спасателя.
Я хотела возразить, но слова застряли в горле. Впервые за долгое время кто-то предлагал помощь без скрытых мотивов, просто потому, что считал это правильным. И, наверное, я была слишком слаба, чтобы отказаться от единственного человека, который мне предлагал подобие дружбы.
Мы дождались девяти вечера. За окном окончательно стемнело, и мы вышли в коридор. В жилом крыле ещё было людно: студенты группами переходили из комнаты в комнату, обсуждая предстоящую вечеринку по случаю начала учебного года. На меня бросали неодобрительные взгляды, но, поглощённые собственными планами, не пытались затеять скандал.
Мы спустились на первый этаж и направились к старой, редко используемой лестнице, ведущей в подвалы. И почти сразу не повезло: из-за поворота внезапно появился запоздавший дежурный, бормочущий что-то себе под нос и листающий бумаги. Я замерла, прижавшись к холодной стене. Сердце бешено заколотилось. Рядом так же тяжело и заполошно дышала моя соседка. Мы не успевали ни отступить, ни спрятаться.
Я резко поймала слабую энергетическую нить, пульсирующую в кладке стены, и набросила на нас обеих простое маскировочное заклинание — лёгкую дымку, заставляющую взгляд соскальзывать. Дежурный, уткнувшись в бумаги, прошёл мимо, не подняв головы. Он даже не вздрогнул.
Мы перевели дух, когда его шаги затихли вдали.
— Повезло, — прошептала я, чувствуя, как дрожь уходит из коленей. — Он был слишком занят своими мыслями. Не смотрел по сторонам.
Эстер лишь кивнула; лицо оставалось сосредоточенным. Мы двинулись дальше, вниз по узкой каменной лестнице. Воздух стал прохладнее, пахнул пылью и сыростью. Наконец, показался длинный, слабоосвещённый коридор с голыми стенами. В самом конце виднелась массивная, металлическая дверь без опознавательных знаков. Матовый серый лист, круглый глазок на уровне груди; ниже — старая скважина, едва различимая в тени. Я провела пальцами по поверхности и ощутила под краской знакомую вязь старого образца: ровную, устойчивую, как ритм дыхания. Я уже бывала здесь и знала этот «рисунок» на ощупь.
Поднесла ключ к замочной скважине, нашла правильный угол — не прямой, а с едва заметным смещением — и повернула. Сначала раздался сухой щелчок, затем глубже откликнулся внутренний механизм. Я потянула на себя ручку.
За дверью оказалась небольшая комната с голыми стенами, почти без мебели: только кровать в углу. На ней, закинув руки за голову, лежал Эрик. Он поднял голову. Глаза полыхнули прежней яростью. Увидев меня, парень медленно сел.
— Ты? — голос прозвучал хрипло и раздражённо. — Что тебе здесь нужно? Зачем приперлась?
Эрик
Я лежал на узкой койке, сцепив пальцы на затылке, и смотрел в потолок, будто там мог найти ответы. Воздух в карцере пах известью и сыростью. Тишина звенела в ушах, настроение было откровенно паршивым. Мне было скучно, и от скуки в голову лезли разные, не очень приятные мысли. Дверь скрипнула и приоткрылась, заставив меня приподняться; сердце гулко ухнуло куда-то в живот. Того, кто мог меня выпустить, уже нет в живых. От этой мысли снова стало тошно. В проёме застыла она.
Рута.
Я медленно опустил руки и сел ровнее, с вызовом уставившись на непрошеную гостью. Эти черты я когда-то, кажется, считал милыми: мягкий овал лица и пухлые, плотно сжатые губы. «Оленьи» глаза — большие, широко раскрытые, в которых любая ложь тонет, как в зеркальном пруду. Не верьте. Я знал человека, спрятанного за этим фасадом. Внутри — стальной стержень. Наивность у неё была напускная. Рута умела улыбаться, когда её рвало на части, и спокойно дышать, когда вокруг всё разлеталось в щепки. Длинные серебристые волосы сейчас были убраны в практичную, но странно элегантную косу.
Я не хотел видеть эту девушку. Не хотел видеть никого, а уж тем более ту, из‑за которой моя жизнь разделилась на "до" и "после". Поэтому мой вопрос прозвучал грубо:
— Что тебе здесь нужно? Зачем приперлась?
Она не смутилась и не отпрянула. Сказала тихо, но чётко:
— Мне кажется, так будет правильно. Я подумала, что ты захочешь встретиться с Лаурой.
— Раньше надо было думать, — огрызнулся я и тут же поймал себя на мысли, что мой выпад попал точно в цель. Рута сжала губы ещё плотнее, и в её глазах на миг мелькнула настоящая боль, которую она всегда так тщательно прятала. Я почти почувствовал удовлетворение. Почти.
Только сейчас я заметил за спиной Руты синеволосую новенькую, которая сидела с ней в столовой. Она стояла, скрестив руки, и смотрела на меня с холодным, оценивающим любопытством. Но мне было все равно. Это не имело значения. Никто не имел значения.
— Решай сам. — Рута сделала шаг и положила рядом со мной старый бронзовый ключ. Он выделялся на сером одеяле, трофей из другой жизни. — Я принесла тебе возможность. Как ты ей воспользуешься, меня не касается. Можешь закуклиться обратно в одеяло и продолжить страдать. Кажется, это неплохо у тебя получается.
Она развернулась и вышла из камеры. Её спутница бросила на меня последний бесстрастный взгляд и последовала за ней.
Я остался сидеть, уставившись на ключ. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Я боялся себе признаться, но ведь именно для этого я и затеял сегодня дебош в столовой. Сознательно. Я вцепился в чужую провокацию обеими руками и довёл до того, что меня увели сюда. Чтобы до рассвета у меня не было возможности сделать глупость. Чтобы не осталось выбора. Мне было нужно не сорваться и не нестись в город, к их дому, не ломиться в дверь и не выяснять отношения с Лаурой и, главное, с её отцом. Я хотел, чтобы меня остановили.
И вот я здесь, хоть уже сто раз пожалел об этой идее. А сейчас… Сейчас я сидел и не знал, что делать. И злился на Руту. Злился за то, что она снова появилась. За то, что принесла этот ключ. За то, что дала мне выбор, которого я так боялся. У меня оставалось пятнадцать минут до вечернего обхода. Пятнадцать, чтобы решить — остаться и всю ночь жалеть о собственной нерешительности или идти и… что? Выслушать? Вцепиться в прошлое? Украсть для нас ещё одну ночь?
«Случайность», — повторил я прочно вошедшее в обиход слово. На практике все называли это так. Случайность. Старая древесина. Порыв ветра в неправильный момент. Плохая связка на стыке, которую не заметил никто. Случайность, за которой стояла она — последняя, кто проверял крепления. Её зона ответственности. Ртуть. Именно она стояла между моим счастливым прошлым и той роковой случайностью, которая унесла жизнь Бьерна и отняла Лауру.
И да, я бы предпочёл, чтобы из моей жизни исчезла именно Рута, а не Лаура. Не Бьёрн. Чтобы всё осталось как было. Мне не стыдно признаться в этом. За свои даже случайные ошибки должен платить сам человек, а не те, кто оказался рядом.
Я ещё раз посмотрел на ключ, принимая решение. Встал. Кровать скрипнула. Было так тихо, что я услышал, как где‑то за стеной в трубе пробежала вода. Я взял ключ, сжал его в ладони и решительно вышел в тёмный коридор.
Дверь камеры бесшумно захлопнулась за моей спиной. Я на секунду замер, восстанавливая сердечный ритм, это заняло пару секунд, но иногда и их может не быть. Это дурацкое выгорание добивало. Раньше я не замечал, как магия проходит сквозь меня. Иногда даже брал из источника неосознанно, но сейчас всё изменилось. Я привыкал к выжженной пустоте внутри. И учился существовать с ней. Пока получалось не очень. И спросить, было не у кого, приходилось продолжать играть роль лучшего. А как можно быть лучшим, если ты не полноценный?
Я двинулся привычным маршрутом, который мы когда-то наметили с Бьёрном, проверяя каждый поворот на наличие дежурных. Лестница наверх была пуста. Я уже почти достиг первого этажа, когда услышал голоса и прижался к холодной стене, слившись с тенью. Мимо прошла группа студентов, оживлённо обсуждая вечеринку; кто-то нёс ящик с бутылками, кто-то смеялся. Они прошли, не обратив на меня внимания.
Первый этаж общежития гудел, как улей. Из-за дверей доносилась музыка, слышался смех, кто-то кричал что-то о предстоящих выходных. Никто не обратил на меня внимания — просто ещё один студент в толпе. Я проскользнул к главному выходу и оказался на улице. Ночной воздух был прохладен и свеж после затхлости подвала. Я глубоко вдохнул, прогоняя из лёгких запах сырого камня и старой пыли.
Пахло мокрой землёй и прелой листвой. Недавно прошёл дождь. Лампы вдоль дорожек давали мягкий, медовый свет, выхватывая из темноты мокрые плиты и влажные ветки. Я свернул направо и пошёл через сад Академии. Ветки старых яблонь висели низко, цеплялись за плечи и роняли капли, оставляющие на одежде темные отметины. Под ногами хрустели мелкие камешки, и каждый звук казался слишком громким в этой тишине. Сад тянулся полумесяцем до кованого забора — высокого, с острыми пиками, чёрными на фоне тёмного неба.
Я знал, какая секция там иллюзорная: третья от старого фонаря, где стекло чуть зеленее остальных. Эту лазейку нашёл ещё на первом курсе, когда искал способ сбегать в город без лишних вопросов. Местные магистры поставили морок для красоты, но не обновили заклинание, и теперь часть решётки — просто обманка. Подошёл, задержал дыхание и, не сбавляя шага, прошёл вперёд. Железо передо мной дрогнуло и растворилось дымкой, как сон. На мгновение кольнуло где-то в висках — слабый отклик на проход сквозь иллюзию. За спиной снова сомкнулась «решётка».
Снаружи начиналась полоска гравия — стоянка. На ней приткнулись стремни — лёгкие ездовые машины с кристальными сердечниками. Эти сердечники — небольшие артефакты, накапливающие магию, которая преобразуется в движение; у каждой модели свой рисунок глифов, отвечающих за скорость и манёвренность. Узкие корпуса, длинные гибкие рули, по бокам — арки-подвесы с глифами амортизации, гасящими толчки на ухабах. Мой стремень стоял чуть поодаль: чёрный, с матовой «кожей» корпуса и тонкой линией серебряной вязи на баке — личный транспорт, доставшийся от брата, который закончил академию три года назад.
Я подошёл, положил ладонь на седло. Артефакт под ним отозвался знакомым гулким вибрацией, когда я коснулся браслетом контактной пластины. Браслет — пропуск резонатора, он же ключ к личным вещам и транспорту. Сердечник внутри мягко засветился, по корпусу пробежала рябь тёплого света. Я перекинул ногу, устроился поудобнее, рукоятки легли в ладони привычно, становясь продолжение рук. Осталось только тронуться.
— Давай, — сказал я вполголоса.
Глава 4
Эрик
Сердечник вспыхнул мягким светом, стремень ожил и завибрировал. Я поставил ноги на подножки, удобнее ухватился за руль, и сорвался с места вместе с ветром. Глифы на дугах загудели в унисон. Аллея мелькнула, фонари превратились в светящуюся, тянущуюся вдоль дороги полосу. Я вывернул к боковым воротам, прыжком взял низкий бордюрчик, и город раскрылся спереди, как карта: узкие улицы, редкие стремни и самоходные экипажи, свет в окнах.
Я мчался в сторону центра, где каменные дома стояли плотнее, а вывески мягко светились над дверьми. Шины шуршали по мостовой. Воздух был прохладным и чистым, иногда приносил запах дыма и сладкого сиропа из открытых допоздна кофеен. Я сбросил скорость у площади со старой башней и часами, свернул на улицу, ведущую к нужному кварталу. Сердце стучало уже спокойно. Решение сделано — значит, проще дышать. Сейчас мне казалось, я готов принять любой ответ Лауры, смириться с любым решением.
Я остановил стремень у кованой стойки, защёлкнул замок, накрыл сердечник глушащей сетью — пусть ночной дозор и не сверяет номера в эту пору, привычки вбиваются намертво. Поднялся на тротуар и посмотрел на дом. Фасад светлый, гладкий, с колоннами у входа. Большие окна второго этажа отливали янтарём. Я замер перед парадной дверью, внезапно осознав всю безумность порыва. Что я скажу? Ворвусь и потребую объяснений среди ночи? Меня просто выставят или, того хуже, вызовут стражу.
Я отступил в тень; сердце снова забилось чаще. Нет. Не через дверь. Есть другой способ. Я обошёл дом, нашёл знакомую водосточную трубу и, ухватившись за неё, начал карабкаться по шероховатой стене. Камень крошился под пальцами, но я добрался до узкого парапета второго этажа и замер у хорошо знакомого окна. Сколько раз я забирался так, к ней в комнату? Сердце сладко заныло от воспоминаний. Мне было больно от того, что все это осталось в прошлом. Почему Лаура согласилась на это нелепую помолвку? Почему ничего не сказала мне?
В комнате горел тёплый свет. Над столиком колыхалось пламя свечи, которая стояла в изящном серебряном подсвечнике. На полу лежал светлый мягкий ковер. В кресле у камина я заметил силуэт со светлыми блестящими волосами, свободно перекинутыми через плечо. Я узнал бы ее из тысячи, мне даже лицо видеть было не нужно. Рядом — ещё пара силуэтов, подруги. На столике — бокалы и открытая бутылка игристого. Не похоже, что Лаура расстроена; это меня озадачило. Девушка смеялась так, как давным-давно смеялась со мной, когда я свалился с балкона прямо на ковёр и клялся, что это часть плана. Не такую картину я рассчитывал увидеть.
Я замер, не понимая, что делать, когда одна из девушек задала вопрос, заставивший меня вслушаться.
— Не жалеешь, что променяла молодого и горячего Эрика на Норста?
«Ну же… — раздражённо подумал я. — Давай, Лаура, отвечай на поставленный вопрос». И в смысле «променяла»? Это ведь не твоё решение? Или…
Я высунулся на узкий парапет чуть сильнее и прислушался. Окно было приоткрыто, разговор слышался хорошо.
Я смотрел на Лауру. Знакомая улыбка, ямочки на щеках, шёлк золотистых волос, словно подсвеченных закатным солнцем и достигающих практически талии. В голове крутился один и тот же вопрос: а знаю ли я её на самом деле?
Девушка, поигрывая бокалом на тонкой ножке, плавно отклонилась в кресле, и на её лице мелькнула усмешка — лёгкая, почти незаметная, но от этого не менее задевающая. В полумраке гостиной её глаза блестели холодно, отстранённо.
— Ну о чём ты говоришь? — Она закатила глаза, будто удивляясь наивности собеседницы. — Красивый, милый мальчик… Он бы тоже мог стать удобным мужем… Но нет.
— Почему же? — Подруга Лауры прищурилась, подалась вперёд, опершись локтями на столик. В её голосе звучало неподдельное любопытство, смешанное с лёгким недоумением.
— Я никогда его не любила. Свобода и Эрик — это был вызов родителям. Я поступила в Академию Резонаторов, чтобы доказать им, что могу быть самодостаточной, но случившееся… — Лаура резко отвернулась, и я перестал видеть её лицо. Но я слишком хорошо её изучил — или мне так казалось до этого момента. Я был уверен: сейчас на её щеках блестят слёзы, хоть она и старается их скрыть.
Лаура не выносила, когда кто‑то видел её слабость. Она всегда держала лицо. На секунду воцарилась тяжёлая, давящая тишина. Я уже хотел уйти — подслушивать дальше не имело смысла. Оказывается, я был просто вызовом родителям, которые подыскали для дочери более выигрышный вариант. Как иронично! Более выигрышный, чем я.
Двойной удар по самолюбию. Мой род был древним и богатым, я никогда не думал, что с точки зрения родителей Лауры я был неким вызовом. Не настолько сильным, чтобы препятствовать нашим отношениям, но и недостаточно хорошим кандидатом в мужья для их дочери, чтобы радовать их и не иметь более выгодного варианта про запас — на тот случай, если Лаура одумается.
Я отстранился от окна, уже планируя начать спуск. Но тут Лаура повернулась и заговорила. Её слова, казалось, были призваны добить окончательно.
— В общем, после того, как я чуть не погибла, поняла, что моя попытка сделать что‑то назло родителям… это такая глупость! Академия перестала иметь смысл, а вместе с ней перестал иметь смысл и Эрик… Я поняла. Любви нет, а если без любви… то стоит выбирать наиболее выигрышный вариант.
— Ну‑у… — протянула её подруга, задумчиво крутя на пальце локон. — Если ты не знаешь, что такое любовь, то не значит, что её нет!
— А кто сказал, что не знаю? — засмеялась моя уже бывшая девушка. Её смех был неестественным, резким, словно стекло. Он резанул по ушам, но я не стал слушать дальше.
Развернулся и спрыгнул с подоконника. У самой земли немного притормозил себя магией, хотя был огромный соблазн этого не делать. Только если я покалечусь, кому от этого станет легче? Кому я что докажу? Вряд ли Лаура прибежит меня жалеть. А если и прибежит? Приму ли я её жалость? Определённо нет.
Воздух был прохладным, пропитанным запахом осенних листьев и далёкой грозы. Я шёл, не разбирая дороги, чувствуя, как внутри разрастается пустота — холодная, безмолвная, безжалостная.
Рута
С утра мы встали раньше, и поэтому уныло ковыряли овсянку за полчаса до первой пары. Во всём была виновата Эстер: именно её будильник поднял нас в несусветную рань. Подруга пояснила, что боялась проспать. Определённая логика в её словах была: с Лаурой мы обычно бежали сломя голову и завтракать не успевали.
Кусок не лез в горло, я волновалась, но всё равно упрямо трамбовала в себя клейкую, не слишком вкусную кашу. Не поесть перед практикумом — самоубийство. А тут ещё предстояла встреча с новым куратором. Волнительный момент, особенно для меня. Если на меня обрушится ещё и предвзятое отношение преподавателя, боюсь, единственным выходом будет забрать документы. А этого я делать совершенно не хотела.
После завтрака мы уже собрались идти в основной тренировочный зал, когда на стенде с расписанием обнаружили записку, написанную острым почерком: «Звено 6‑А. Практикум состоится в малом ангаре с акустическими экранами. Керн ре Новар».
Малый ангар был относительно небольшим, но продуманным: стены закрывали акустические экраны, потолок давал рассеянный свет, пол устилали мягкие татами. Я всегда любила такие залы — тут пространство само настраивает на работу в нейтрале: звук гаснет быстро, лишнее не резонирует. Мы с Эстер заняли место у ближней к выходу стены, сели по‑турецки. Я проверила браслет‑якорь: он был прохладным, а значит, баланс сил находился в норме.
