Дом, в котором мы оказались на этот раз, был даже менее уютным, чем обычно, и так капитально зарос кустами и деревьями, что его уже смело можно было назвать лесным. Однако жить, а вернее перекантоваться, в нем было можно. Но уже вторые сутки спала я плохо и нервно и вообще старалась больше времени проводить за его пределами. Благо был конец лета.
Адрес этого дома на самой окраине одной из заброшенных деревень дал нам дядя Герман, двоюродный брат отца. Собственно, это именно он помогал нам прятаться все последние годы и даже доставал поддельные документы. Иначе нас бы вычисляли гораздо быстрее. Он как-то был связан с госструктурами, но меня в эти вещи не посвящали.
— Привет, Гера, — услышала я голос отца.
Он вышел на крыльцо — только там связь была более-менее устойчивой — и прислонился к косяку плечом, поглядывая на меня.
Я сидела на лавочке в тени дома и занималась тем, что всегда меня успокаивало, — рисовала карандашом. Почему-то именно карандашные черно-белые наброски всегда выходили у меня лучше всего.
Гадя находилась на бревнышке неподалеку, ловя последние вечерние лучи солнца, и вылизывала шерстку после обильного ужина. Вот ее я и рисовала: маленькие острые ушки, сощуренные от довольства глазки, розовый язычок, хвостик с белой кисточкой на конце.
— Нет, Гер, нужно что-то посерьезней. Чем ближе к — отец покосился в мою сторону, — ко времени, тем сложнее нам становится прятаться. — Он помолчал, выслушивая собеседника. — Нет. Нет, я уверен, что нет. Никаких признаков. Думаю, скоро от нас отстанут.
Солнце уже почти село за горизонт, во дворе стало довольно темно, чтобы рисовать, но возвращаться в дом не хотелось, как и включать свет. А потому я продолжала водить по листу карандашом, выписывая последние детали в образе котенка.
Внезапно лапка нарисованного животного шевельнулась. Я зажмурилась, решив, что тени сумерек играют со мной злую шутку. Однако стоило снова посмотреть на свой рисунок, и я увидела, как котенок спрятал язычок, которым вылизывался, и игриво склонил голову набок.
Моя челюсть неумолимо поползла вниз. А когда котенок вытянул вперед лапку, будто хотел выпрыгнуть из листа, я не выдержала и испуганно подскочила, отчего скетчбук упал к моим ногам, но не захлопнулся, потому что этому помешала та самая лапка нарисованного котенка. Она откинула наползшие на рисунок листки бумаги, и котенок продолжил «выходить».
Отец быстро приблизился и с широко раскрытыми глазами смотрел на происходящее. Кажется, увиденное ужаснуло его гораздо больше, чем можно было ожидать.
В этот момент Гадя в один прыжок оказалась рядом со скетчбуком и полоснула по листу лапой, портя рисунок. Черно-белый котенок кинул на мою Гадость обиженный взгляд, мгновенно словно втянулся обратно в рисунок и замер на листе с обиженным выражением на нарисованной мордочке.
— Папа Что это было? — неуверенно спросила я спустя какое-то время.
Отец поднял на меня глаза и крепко сжал челюсти. В его взгляде мелькнуло отчаяние, которое он, впрочем, быстро поборол.
— Все будет хорошо. Ты мне веришь? — наконец произнес он уверенным тоном.
— Слава, алё! — послышалось настойчивое из смартфона, который отец держал в руке. — Слава! Что случилось?!
Отец, продолжая смотреть в мне в глаза, поднес телефон к уху и медленно ответил:
— Все хорошо, Гера. Только ты оказался прав. Нам нужно гораздо более серьезное прикрытие. Надолго
Интерлюдия 1
Сто шестьдесят восемь лет назад
Лондонское географическое общество
Спор не утихал с самого утра. В кабинете, обитом дорогими сортами дерева и обставленном в лучших охотничьих традициях, уже не в первый раз спорили трое.
— Господа, я не знаю, что там находится, но мы должны попробовать!
— Ричард, Атлантиду или то, что ею считают, находили уже несколько раз. Я лично провел в наших архивах и архивах Ватикана не один месяц в поисках этой информации, и знаешь что?
— Что? — устало вздохнул Ричард, потому что уже не раз слышал аргументы друга.
— Ни к чему хорошему это не приводило! Каждый раз за любопытство нескольких человек платило все человечество!
— Морган, вот не надо, не нагнетай, — поморщился третий участник дискуссии. — По моему глубокому убеждению, ты передергиваешь. Все эти события не связаны между собой. Я вообще считаю, что Атлантиду так и не нашли. И именно поэтому о подобных фактах в архивах и хрониках написано так расплывчато и неопределенно.
— Это потому, что мы находим лишь следы этих записей! Сами же точные упоминания специально уничтожили! При изучении архивов это становится совершенно ясно!
— Морган, ты себя накручиваешь. Причем совсем необоснованно! Я ведь тоже изучал все то, о чем ты говоришь. И я уверен, что если Атлантида и хранит какие-то тайны, то навредить человечеству они не могут.
— То есть тебе ни о чем не говорит, к примеру, взаимосвязь, которая вырисовывается между последним зафиксированным посещением Атлантиды и последовавшими за этим темными веками Средневековья с их охотой на ведьм и прочим мракобесием?
— Это нормальное течение истории, Морган! Любая цивилизация претерпевает взлеты и падения!
— Грег, а ты точно читал материалы из Ватикана? — с возмущением посмотрел на него друг.
— Читал. И считаю, что ты неправ. Ты проводишь неверные параллели.
— Это еще почему?
— Да потому, что если следовать твоей логике, то падение Римской империи, появление Будды и даже Христа произошли из-за того, что кто-то побывал в Атлантиде! — взмахнув руками, эмоционально почти выкрикнул Грег.
— Ну ты не перегибай, — нахмурился и опустил глаза Морган.
Как истинно верующий человек, он даже подобные мысли считал богохульством.
— Друзья мои, — снова вступил в разговор Ричард. — Все, о чем вы говорите, недоказуемо. А потому будет будоражить умы людей до тех пор, пока не станет известна правда. Мы ведь даже не знаем толком, что такое Атлантида. Вы ведь читали доступные нам документы. Не те побасенки, что есть в общем доступе, а те, что пылятся в засекреченных архивах. Так вот, там нет точного определения Атлантиды. В разных источниках это то город, то корабль, то дом, то вообще ковчег в том понимании, которое в это слово вкладывает Священное Писание.
В кабинете повисла напряженная тишина. Каждый думал о своем и пытался принять решение. Наконец Ричард пристально посмотрел в глаза друзьям и произнес:
— Господа, мы можем опасаться Атлантиды, но мы просвещенные образованные люди, способные понять гораздо больше наших предков. Мы в состоянии справиться с любыми трудностями, а при необходимости сможем отступить. Но мы должны хотя бы попытаться проникнуть в эту тайну!
Грег кивнул, полностью соглашаясь со словами друга. Морган же некоторое время думал, сверля взглядом лист с координатами, которые им удалось вычислить после многочисленных изысканий. Представил, что вот прямо сейчас забросит все то, чем горел последние семь лет, и решительно кивнул:
— Согласен.
«Мы все умные просвещенные люди. В конце концов, Ричард прав: мы в любой момент сможем отступить».
Глава 3. Поезд. Воспоминания. Кафе
Колеса поезда отстукивали привычный ритм, а я пыталась высмотреть за окном что-то, что правдоподобно и без всякой мистики объяснило бы произошедшее несколько дней назад.
После случая с нарисованным котенком я так больше и не взяла в руки карандаш. Мне было банально страшно. Поразмышляв, я поняла, что напугал меня не он сам, а скорее то, что мои рисунки могут оживать. Напрашивался закономерный вопрос: что, если я нарисую какое-нибудь существо, а оно оживет и первым делом начнет охоту на меня? А неодушевленные предметы? Они могут материализовываться в нашем мире?
И все же я чувствовала, что дело не только в моих рисунках. Ко мне в сны все чаще и настойчивей приходили тени. И чем дальше, тем отчетливей я осознавала, что без них в той истории не обошлось. Что-то мне подсказывало, что сиди я в тот момент на солнышке — котенок бы не ожил. Как не сделал бы он этого и в полной темноте.
Я резко выдохнула и взялась за ручку подстаканника. Отпила чай и прикрыла глаза. Люблю в поездах пить чай. Для меня без него и поезд не поезд. Посмотрела на дымящуюся жидкость и невольно снова вспомнила произошедший вчера разговор с отцом.
— Собирайся. Мы едем в столицу.
— В Питер? — удивилась я. — Ты уверен?
— Да. Билеты на поезд я уже взял.
— И что же мы там будем делать? — растерянно спросила я. Все это время мы путешествовали по провинции нашей необъятной империи, а тут — В смысле, там и в самом деле самое безопасное место?
— Да — Отец замялся. И вскоре я поняла почему: — Нам придется некоторое время пожить отдельно.
— Как это?
Вот уж чего я не ожидала, так это подобного заявления.
— Ты будешь учиться в колледже искусств. Это довольно специфическое заведение с круглосуточным пребыванием. Но ты ведь и сама хотела поступить в нечто подобное.
Улыбка отца стала неуверенной, и мне это не понравилось.
— А как же одиннадцатый класс?
— Все школьные предметы ты будешь изучать в колледже. Дети туда поступают после девятого класса.
— А меня, значит, туда возьмут после десятого? — удивилась я.
— Такие дети там тоже есть. Ты не будешь белой вороной. Просто поступишь сразу во второй класс по их внутренней градации.
— И сколько там таких классов?
— Четыре. Но мне сказали, что после этого колледжа перед тобой будут открыты двери любого университета.
Я растерянно смотрела на отца, пытаясь переварить услышанное.
— А как этот колледж вообще называется?
— Колледж искусств имени святой Параскевы Пятницы.
— Но
Я нахмурилась. Об этом колледже знали все, кто хоть как-то был связан с искусством. Но для поступления туда всегда был запредельный конкурс, а тут меня взяли вообще без экзаменов?! Невероятно. Но спросила я все же о другом:
— Насколько я знаю, форма обучения там совершенно обычная. Жить на территории колледжа не нужно.
— Тебя зачислили на особое закрытое отделение. — Отец избегал моего взгляда и упорно смотрел в кружку с кофе, которую в этот момент сжимал в руках до побелевших пальцев. — Его корпус расположен в окрестностях Санкт-Петербурга в усадьбе Пятая Гора.
— Особое закрытое отделение — протянула я. — Звучит не очень. Не находишь?
Мне хотелось выразиться гораздо резче — для меня это прозвучало так, будто отец хочет сдать меня на опыты или в дурку, — но я знала, что он никогда бы на такое не пошел, а потому ждала разъяснений.
Он посмотрел мне в глаза и резко выдохнул:
— Я надеялся, что все это обойдет тебя стороной.
— Что «это»? — Я сглотнула. — Ты имеешь в виду мой оживший рисунок?
— И это тоже. — Отец с силой потер лицо ладонями. — Понимаешь, в нашем мире есть другая сторона. Я надеялся, что ты никогда с ней не столкнешься и спокойно проживешь жизнь без этого всего. Осталось потерпеть совсем немного, но — Отец замолчал, словно ему было физически больно говорить.
— Прекрати вести себя со мной как с несмышленым ребенком и расскажи правду! — не выдержала я.
Как же мне надоели его постоянные тайны и недомолвки!
— Я не могу! — зло рыкнул он.
— Да сколько можно?!
Не выдержав, я подскочила со стула, и он с грохотом отлетел назад и чуть не развалился. В этом доме вся мебель держалась на соплях.
На глазах выступили слезы обиды. Почему мой собственный отец, тот, кому я больше всех в этом мире доверяла, не доверял мне?!
— На меня поставили печать о неразглашении! — Он, поморщившись, потер грудь в районе сердца и устало произнес: — Я физически не могу сказать тебе большего.
Лицо отца так стремительно побледнело, что я по-настоящему испугалась. Пожалуй, так страшно мне еще никогда не было.
— Что происходит? Тебе плохо?
Я не знала, куда бежать и что делать, чтобы ему помочь.
— Нет, успокойся. Все хорошо. Сейчас отпустит. — Отец прикрыл глаза и медленно выдохнул. — Так бывает, когда скажешь лишнего.
— Тогда молчи, — тут же откликнулась я. — Сама как-нибудь все узнаю.
— Узнаешь, — тяжело вздохнул отец. — Обязательно узнаешь.
Витебский вокзал встретил нас прохладной моросью, и после духоты поезда воздух столицы показался на удивление свежим.
— Нам на метро? — оглядываясь по сторонам, спросила я отца и погладила вертевшую головой Гадость.
