Страница 2 из 6
– А форма? Я, признаться боялась, что ты разжиреешь, но, как погляжу, нужно было о другом беспокоиться. Ты вообще ешь? – нахмурилась Дана Родионовна, проходясь наметанным взглядом по моей упакованной в удобный трикотажный костюм фигурке.
– Когда аппетит появляется.
– Не узнаю я тебя, Есения. Неужто ты так быстро сдалась?
– А что мне оставалось делать? Все за меня решили.
– Знаешь, Сень, что я заметила? Даже самые отчаянные фаталисты смотрят по сторонам, переходя дорогу.
Помимо того, что Даночка являлась по-настоящему выдающимся педагогом, она была еще и необычайно мудрым человеком. В детстве я слушала ее речи завороженно, как сказки. Но сейчас, когда я окончательно перестала в них верить, даже слова Романовой воспринимались скорее остро негативно. И нет. Я не сдалась. Но стала жутко мнительной. Это правда.
– Зайдете к нам на чай? – сменила тему, завидев худую отцовскую фигуру, появившуюся из-за трансформаторной будки.
– Не сейчас. Побудь лучше с родителями, а завтра прям рано утречком ко мне забегай. Есть у меня кое-какие соображения.
На секунду в моей душе загорелся огонек – Романова была не последним человек в местной балетной тусовке. Разгорелся и тут же погас. Ну что она, в конце концов, могла мне предложить? Ставку в местном театре? Нет, конечно, в моем положении и это было неплохо, но… Под ребрами, там, где сердце, болезненно потянуло. Потом. Может быть, потом я смирюсь, что мне просто не светит ничего больше, и даже найду в себе благодарность. А пока я была к этому не готова.
– Дана Родионовна! Рад вас видеть, – пробасил отец.
– Добрый день, Сергей. А я тут журю Сенечку за то, как она истончилась.
– Ой, не говорите. Одна кожа да кости остались!
– Вы, пожалуйста, проследите с Ириной, чтобы она правильно кушала.
– Вот уж не сомневайтесь, – от души засмеялся отец, – вы же знаете, нам только дай ее накормить.
Это правда. В детстве, до того как я поступила в столичную балетную школу, родители и впрямь с легкостью нарушали мою диету. Хорошо, что я никогда не была склонна к полноте и даже в подростковом возрасте, когда девчонки стали одна за другой расцветать в самых неположенных для балерины местах, я оставалась тоненькой как тростинка. За что меня травили не меньше, чем за талант, отмеченный педагогами. И шептались по углам, дескать, я такая худая, потому что девочка. Почему они так решили – я понятия не имела, личным я ни с кем не делилась. Впрочем, парней у меня действительно не было. Они меня категорически не интересовали. Очень долго я жила лишь балетом, который заменял мне все.
– Ну, где вы так долго ходили? – набросилась на нас с отцом мать с порога.
– Привет, мам.
– Привет, Сенька…
К удивлению, мама заплакала. И это было особенно странно, потому что более сдержанной женщины, чем моя мать, я не знала.
– Эй, мам, ты чего? Так волновалась из-за погоды? Ну, посадили бы нас на материке. Подумаешь, сняла бы гостиницу.
Я готова была искать какие угодно причины такому поведению, лишь бы не думать о том, что мама оплакивает мою поломанную судьбу. Но все оказалось гораздо хуже.
– Я встряла, Сенька. Так встряла, ты бы знала, доча…
– Ир, ну ты чего? Договорились же, потом, – вмешался отец. – Дай Сеньке хоть с дороги оклематься.
– Что потом? Куда встряла? Что у вас происходит?! – испугалась я. Зачем-то заглянула в комнату, где тоже все было по-прежнему. Стенка, диван, который мы вместе с мамой купили в прошлый мой приезд. Накрытый к моему возвращению стол. Мама явно старалась. Да и пахло от нее какой-то едой, и этот аромат не перебивал даже парфюм, который я привезла ей в подарок из Эмиратов. Вроде все было по-прежнему. И только ее надсадное дыхание за спиной, при помощи которого мама, видимо, пыталась обуздать накатывающую истерику, буквально кричало об обратном. Я зябко натянула рукава на пальцы и обернулась:
– Мам…
– В отношении меня хотят возбудить уголовное дело.
Я как стояла, так и осела на стул.
– А за что? – хлопнула глазами.
– За деньги, выделенные на ремонт школы-ы-ы.
Моя мать была директором школы, да, но, один черт, я ничего не понимала. Уличить мою маму в воровстве мог только тот, кто ее совершенно не знал. Да и если бы она подворовывала, вряд ли бы наша семья до сих пор жила в квартире, в которой я родилась. Какого черта? Уголовное дело!
– Погоди, мам. Ну что за глупости? Наверное, кому-то просто надо выслужиться, но если повода нет…
– В том-то и дело, что есть. Деньги попилили департамент с подрядчиком, а как пригорело, так нашли крайнюю, – мама тихо заплакала. – Да знала б я, что так будет, лучше бы, как все, к Вершинину пошла на поклон! Он всем в крае помогает. К нему с любой бедой идут. Что бы он, мне школу не отремонтировал? Поди, не стал бы из-за тебя злопамятничать.
– Из-за меня? – открыла я рот.
– Ты же его отшила.
Ну… Да. Наверное, так можно сказать. Но, боже, где я, а где он? Подумаешь, какая-то соплячка не оценила подката аж целого олигарха. А подкат был красив, да. Букет метровых роз, который весил как половина меня, мерседес с водителем, приглашение на ужин. Если учесть еще и то, что это именно благодаря спонсорской помощи Вершинина я начала танцевать сначала здесь, а потом и поступила в столицу, мой отказ выглядел вообще хуже некуда. Но это я теперь поняла, а тогда… Он подошел ко мне на гастролях в Японии. Все чинно-благородно, ничего лишнего. Настоящий, блин, джентльмен, престарелый только. Ну, сколько ему было? Лет тридцать пять – сорок? Ладно, дело вообще не в этом! А в том, что я почему-то жутко растерялась, увидев его в Японии, хотя сколько там до нее от нашего острова? В погожий день берег видно. В общем, он подошел, взрослый такой, лощеный, а я… Да дурой я была, что и говорить! Вершинин давно поменялся и внутри, и внешне, а я, запомнив его зэком с фиксой во рту и портками на пальцах, то есть совершенно недостойным такой цацы, как я, проблеяла что-то невнятное и упорхнула к своим. Балетные это все срисовали и начали меня пытать, что да как. Ну, я и выдала, смеясь, какую-то обидную ерунду, сейчас уже даже не вспомню, какую именно. А Вершинин ее, наверное, услышал. И дожидаться меня не стал, а потом исчез, я ни на одном своем спектакле его больше не видела. Хотя до этого он регулярно их посещал, да, и цветы слал с курьером. Как ему это удавалось, я совершенно не понимала, учитывая то, кем он был. А о том, зачем ему это было нужно, я вообще старалась не думать.
Возвращая меня в реальность, отец резко отодвинул гардину и вышел на балкон покурить. Видно было, что он тоже очень волновался.
– Мам, а ты обращалась к адвокату?
– Ой, да чем он мне поможет, Сень? Ты же знаешь, как все происходит. У нас не судят, а назначают крайними. Меня уже назна-а-ачили. Стыд какой. Что родители скажут, а дети? Это ж, наверное, и в газете напечатают.
– Ага. И по телевизору покажут, – взъярилась я, а мама опять тихо заплакала. – Ну, перестань. Слезами делу не поможешь. Надо думать, как из этого выкрутиться.
– Бесполезно. Здесь только Вершинин мог бы помочь, но… – мама пожала плечами. – Давайте есть.
А я ведь и так на стуле сидела, поэтому просто пододвинулась ближе, когда мама уселась рядом и стала накладывать мне котлетки из нежнейшего краба. Вершинин мог помочь, да. Он здесь все может. Другое дело, что я трусила к нему обращаться, ведь после всего мало ли чего он мог захотеть в благодарность за свою помощь? Точнее, я как раз таки догадывалась, чего он захочет. И потому трусила до последнего, но потом, когда поникший отец вернулся, все-таки решительно достала из кармана телефон и открыла телефонную книгу. Помню, вместе с очередным букетом Артур Станиславович прислал мне и карточку со своим номером. Он велел мне не стесняться звонить, если вдруг что, и я, точно зная, что никогда этого не сделаю, зачем-то все же вбила его контакт в память телефона. Кто бы мне тогда сказал, зачем он мне пригодится – не поверила бы.
– Да. Я вас слушаю. Говорите.
ГЛАВА 2
Чуть более чем за год до основных событий.
Сводя на нет всю мою решительность, голос в трубке прозвучал жутко требовательно и нетерпеливо.
– З-здравствуйте, Артур С-станиславович. Это Есения. Есения Вавилова. Балерина. Вы как-то были у меня на спектакле. Оставили номер. Сказали, что можно звонить, – сбивчиво затараторила я и зачем-то добавила: – Извините, если я что-то не так поняла.
Последовавшая затем пауза выдалась довольно мучительной. Но когда я, сгорая со стыда, хотела было отключиться, Вершинин тихо заметил:
– Минуту потерпит?
– Да, – закивала я, хотя он, конечно, того не видел.
– Повиси. Николай Сергеевич, давайте так. Эти поставки идут как есть, а там только предоплата…
Голос Артура Станиславовича звучал глухо, как будто он прикрыл динамик рукой, но я все равно вполне отчетливо различала, о чем идет речь. Похоже, я прервала производственное совещание. И это было так же странно, как и волнительно. Ведь складывалось ощущение, что мои проблемы (а иначе, зачем бы я еще стала ему звонить?) для Вершинина были даже важней, чем бизнес. Глупость, конечно.
– Так что там? – Вершинин до того резко переключился на разговор со мной, что я не сразу поняла, к кому он обращается. – Есения?
– Ох! Извините. Я отвлеклась, да и, наверное, о таком не говорят по телефону.
– Ты сейчас где?
– Здесь, – выпалила я. – То есть на острове.
– В четыре у меня окно. За тобой заедут. Ты у родителей остановилась?
– Да.
– Отлично. Пообедаем, там все расскажешь. Устроит?
– Конечно! – оживилась я. Обед – это не ужин, правда? – И… спасибо вам.
– Еще не за что. В три часа будь готова.
Я опустила телефон и сделала глубокий вдох. Это оказалось не так-то и страшно. Хотя, конечно, выдыхать рано. Вполне может так оказаться, что худшее впереди. С одной стороны, я, конечно, волновалась. А с другой – как будто бы даже смирилась. Ведь не было у меня, не было, понимаете, никакого другого выхода.
– Сеня… – мама постучала о дверной косяк костяшками пальцев. – Вы поговорили?
– Ага. Ничего не бойся, ладно?
– Это Артур Станиславович так сказал? – в широко распахнутых глазах мамы мелькнула надежда.
– Нет. Это тебе говорю я. А Вершинин еще ничего не знает. Мы договорились обсудить сложившуюся ситуацию при встрече. Кстати, который час?
– Первый. – Мать растерянно хлопнула глазами.
– Значит, мне уже пора собираться. Ты не против, если я тут немного похозяйничаю?
После того, как я съехала, родители переоборудовали мою детскую под спальню для себя. Учитывая, что они всю жизнь ютились в зале, я могла понять эту поспешность. Единственное, чего мне бы не хотелось, так это чтобы в угаре ремонта отец демонтировал мой станок. Но он не стал его трогать. И я была папе страшно за это благодарна.
– Сенечка…
– Мам, не плачь. Ну что ты!
Мама обняла меня крепко. Поцеловала, как ребенка, в лоб. И затараторила, вглядываясь в лицо:
– Если тебе что-то не понравится, не унижайся и себя не ломай. Поняла?!
Я поняла только то, что моя мать догадывалась, каких жертв от меня может потребовать решение ее проблем. Поняла и вроде бы даже попыталась меня от этого предостеречь. Но вот ведь какая штука… Попытаться-то она попыталась, однако надежда никуда из ее глаз не делась. Ох, мама-мама.
– Мам, ну ты что? Я знаю, что делаю.
На самом деле, конечно, я ни черта не знала! И лишь одно было ясно как белый день – я не могла допустить того, чтобы мою ни в чем не виновную мать судили. Именно этот страх двигал меня к присланной за мной ровно в назначенный час машине. Услужливый водитель открыл дверь. Я юркнула в шикарный салон, осмотрелась и нервно пригладила складки на брюках-палаццо.
– Извините, а куда мы едем?
– В офис Артура Станиславовича.
Вот, значит, как? В офис? А чего я, собственно, ожидала? Это пока я звездой была, Вершинин наворачивал вокруг меня круги и приглашал в рестораны. А сейчас я того, видно, была недостойна. Ну и ладно. Хорошо уже то, что он в принципе нашел время на встречу, а там… Ну что он сделает? Трахнет меня на письменном столе в отместку за то, что я не принимала его ухаживаний? Все может быть. Я нервно поежилась. Поправила ворот застёгнутой наглухо блузки от Валентино, удивляясь тому, что еще утром всерьез верила, будто ничего хуже травмы в моей жизни уже не будет. Наивная чукотская девочка. И всегда ведь такой была…
Во рту пересохло. Я открыла бар, достала бутылку воды и поразилась, как обыденно выгляжу в отражении зеркальной отделки дверцы. По-балетному зализанные и стянутые в низкий узел волосы, черные глаза, сдержанный, даже можно сказать аристократический наряд – так мои ровесницы не одеваются. В общем, все как всегда, да. Волнение выдавали лишь лихорадочно горящие щеки.
– Есения Сергеевна, мы приехали. Я вас провожу.
Шла я как на плаху. Чтобы как-то усмирить волнение, цеплялась взглядом за окружившие меня детали. Вертела головой по сторонам, отмечая, наверное, для кого-то привычную, и совсем незнакомую мне самой офисную жизнь. Снующих туда-сюда людей, стихийное совещание у кофейного аппарата, огромные опенспейсы в стиле лофт. Обилие зелени. Яркие пятна диванов. Запахи – смешение парфюма, кофе, отсыревшей бумаги и сигарет. А еще китайской еды.
– Нам наверх.
Кабинет Вершинина занимал половину верхнего этажа и был таким огромным, что я не сразу заметила хозяина.
– Есения.
– Ох, – обернулась я, с испугу хватаясь за горло, – здравствуйте, Артур Станиславович.
– Можно просто Артур, – пожал тот плечами. – Присядешь?
Только тут я заметила богато накрытый стол. Приборы, серебро, скатерть, вазу с цветами. Либо он так всегда обедал, либо опять же расстарался для меня. Я кивнула, довольно нервно обтерла взмокшие ладони о брюки.
– Извините, что отвлекаю.
– Извини, – поправил Вершинин, отодвигая для меня стул. Из открытого на проветривание окна донесся аромат надвигающейся грозы и его дорогого парфюма. Взгляд замер на свежем порезе, который смотрелся так, будто Вершинин в спешке побрился буквально перед моим приходом. – Кажется, ты любишь итальянскую кухню.
Откуда он знал?
– Да. Спасибо большое.
Вершинин привстал, нависая над столом, чтобы снять серебряную крышку с моей тарелки. Я взглянула на пасту с говядиной (он знал и это, да) и медленно подняла глаза на сидящего напротив мужчину. Кажется, я уже говорила, как сильно он изменился с нашей первой встречи. Сейчас смешно сказать, да, но мне было пять, когда я услышала о нем впервые. Была обычная репетиция в школьном актовом зале, где Дана Родионовна, за неимением лучшего, преподавала ритмику, чтобы потом, в нерабочее время, иметь возможность здесь же по бартеру вести балетный кружок.
– Так, дети, послушайте меня внимательно! Сегодня у нас генеральная репетиция перед выступлением, на которое придут посмотреть очень важные люди. Если им все понравится, у нас будет шанс заручиться поддержкой спонсоров и выйти совсем на другой уровень. Всем понятно?
Это то, что Дана Родионовна озвучила вслух детям. А потом тихонько пробубнила под нос: «Кто бы мог подумать, что вчерашние бандюки будут спонсировать балетный кружок!».
Кто такие бандюки, я даже в пять лет знала. На острове девяностые сильно задержались, а может, вовсе никуда не уходили. И потому, выходя на следующий день на сцену в качестве главной надежды Романовой, я испытывала довольно смешанные чувства. С одной стороны, мне нужно было сосредоточиться на танце, с другой – я не совсем понимала, как это сделать, если взгляд то и дело убегал к странного вида людям, сидящим рядом с Даной Родионовной на школьных стульчиках в первом ряду. В конце концов, не каждый день я могла увидеть всамделишных бандюков – было немного страшновато, но интере-е-есно! В итоге вариации я станцевала так себе, но под конец реабилитировалась в фуэте. Я зафиксировала точку на поблескивающей фиксе во рту главаря, взяла форс и крутила, крутила, крутила, делая что-то совершенно невозможное, как я потом уже поняла, для своего возраста. Я как сейчас помню того Вершинина: стриженного почти под ноль, ужасно неуместного в том зале – ведь где он, а где балет, и вообще…
Этот Вершинин от того отличался кардинально. Хорошая стрижка, ухоженные, без следа наколок, руки. Вместо пиджака, который полагалось носить людям его положения, вполне демократичное поло. Но главное, разговор. Он избавился от бандитских повадок, отточил речь и действительно выглядел скорее хорошо знающим себе цену автократом, чем вчерашним зэком, каким он мне навсегда запомнился.
– Ешь, Есения. А то остынет. Вина?
– Нет, – по привычке отказалась я, но вдруг вспомнив, что мне больше нет нужды ни от чего воздерживаться, передумала: – А вообще давай… те.
Все равно было ужасно неловко разговаривать с ним на ты.
– Мне всего тридцать девять, – усмехнулся Вершинин, словно считывая мои мысли. – У тебя сменился партнер?
