Страница 3 из 6
– Что?
– Тебе дали хилого партнера? Ты сильно исхудала.
– А… Вы не знаете? – непонятно чему удивляясь, вскинула брови я. В конце концов, ничего удивительного в том, что он вычеркнул меня из своей жизни, не было. Умерла – так умерла. Это было вполне в духе таких сильных личностей, как Вершинин. – Я больше не танцую.
В этом месте что-то в его лице дрогнуло. Или мне так показалось.
– Как это?
– Вот так. Травма.
– Но как же? Разве ничего нельзя сделать? Реабилитация, там, я не знаю… Ты поэтому позвонила?
– А? Нет! Что вы… – отмахнулась я. – Тут вот какая история.
Отложив приборы, я принялась торопливо рассказывать о ситуации, с которой столкнулась мать. Вершинин внимательно слушал, чуть наклонив голову к плечу. Взгляд у него был острый, как скальпель. Пронизывающий до костей. Мне под ним почему-то казалось, что он совершенно не верит в мамину невиновность. И от этого я под конец окончательно разнервничалась.
– Есения, ты, пожалуйста, ешь.
Я послушно стала накручивать макароны на вилку.
– Вы мне не верите…
– Это не имеет значения. Я…
– Я сделаю все что угодно. На все соглашусь, – выпалила, зажмурившись. Сердце как ненормальное колотилось в ушах и горле, страх накатывал. Вершинин был моей последней надеждой. Моей и маминой. Я не могла ее не оправдать, понимаете? Я уже не оправдала ожиданий в профессии, и тут… Тут не могла облажаться. – Пожалуйста, Артур. Помоги.
Взглянуть на него в тот момент я не нашла в себе сил. Но, даже устремив взгляд на стол, было сложно не заметить, что он в ярости – до того сжались его руки на приборах.
– Пожалуйста.
Я больше ничего не смогла из себя выдавить. Закончились силы. Он тоже ничего не сказал. Обед продолжался в молчании. Я ела, не чувствуя вкуса, потому что он так велел. Он ел и пил. Пил много, в какой-то момент принеся на стол из встроенного в стенку бара бутылку коньяка.
– Артур…
– Поела? Я позвоню Петровичу. Он тебя отвезет, – опираясь распластанной ладонью на стол, Вершинин начал подниматься из-за стола, и тут на меня что-то нашло, не иначе.
– Помогите. Ну что вам стоит? Она ни в чем не виновата! Должно же быть в вас хоть какое-то сочувствие. Вы же сами сидели! А она женщина… Еще молодая совсем. Ваша ровесница почти, – частила я, впиваясь короткими ногтями в его загоревшую почти дочерна руку.
– Езжай домой, Есения. Все будет хорошо.
Спокойный тон ему давался не без труда, но это я уже потом поняла, когда собственная истерика схлынула.
– Но…
Вершинин осторожно разжал мои пальцы и, приложив трубку к уху, отошел к панорамному окну, из которого открывался отличный вид на вулкан. Я смотрела на его широкие гордо расправленные плечи, я вслушивалась в слова (он велел водителю отвезти меня, куда скажу) и захлебывалась ужасом, совершенно не сравнимым с тем, что меня охватывал, когда я думала о счете, который он мог бы мне предъявить.
– Семен, проводи мою гостью к машине.
– Артур Станиславович! Артур, но…
– Все будет хорошо, Есения. Я же сказал. Сейчас мне нужно поработать.
Мне хотелось заорать – какое, мать его, хорошо?! Но я лишь всхлипнула обреченно и пошла вслед за вершининским помощником. И слава богу, что по балетной привычке шла с гордо выпрямленной спиной, и вздрогнула лишь однажды, когда в закрывшуюся за мной дверь прилетело что-то тяжелое и разбилось.
ГЛАВА 3
Чуть более чем за год до основных событий.
А потом грянул гром…
Я изо всех сил вцепился в дубовую столешницу стола, чтобы не побежать за ней следом. Процедил воздух сквозь зубы, опустил взгляд и к херам разгромил все, что на нем стояло. На пол посыпались бокалы и тарелки. Ваза разбилась. Трупы цветов со сломанными хребтами разметало по паркету.
– Охренеть. И что я пропустил? – присвистнул, влетая кабанчиком в кабинет, мой друг и правая рука.
– Ничего.
– Да? – ухмыльнулся Слава. – А я, кажись, твою фифу видел. Ты че, Верх, опять по ней угораешь? Вроде же отпустило?
– Отъебись, – обрубил я, отворачиваясь к окну. Тайфун, которым нас пугали весь день, видно, таки случился. Ветер налетел с новой силой, бросил в окно дождь, захлестал с таким отчаянием, что казалось, стекло не выдержит и оплавится. Снаружи разыгралась страшная непогода. И что-то такое же страшное для меня самого, для Есении… разгулялось внутри. То, что я в себе который год давил! Давил, понимая, как неправильно будет взять ее только потому, что могу себе это позволить.
Ч-черт. Это ж надо было так вляпаться в эту девочку... Кто бы мне сказал, когда мы с ней в первый раз встретились, что все будет так? А я тот вечер помню, как будто это было вчера. Стоит зажмуриться, и перед глазами встанут события семнадцатилетней давности:
– Может, ну его, а? Бабла отлистаем, и в путь. Ну, на кой мне эта самодеятельность? – ныл я, с тоской пялясь на вывеску школы.
– Слушай, Верх, я не пойму. Ты же хотел, чтобы тебя все зауважали на острове?
Я почесал в затылке. Было дело, как-то ляпнул Славке по пьяной лавочке, как меня задолбали косые взгляды и шепотки за спиной. Дескать, чой-то я, приличный человек (ну почти), должен отвечать за грехи родителей? Сам я отсидел по малолетке, конечно, но выйдя, точно для себя решил, что обратно не хочу, и крепко взялся за ум. Начал гонять тачки из Японии – у Славки там были подвязки. Получалось нормально. К двадцати открыл первую СТОшку… И по всему ж выходило, что я стал приличным бизнесменом, радуйтесь, земляки, но какой там? На мне же с рождения поставили крест. А что? Семейка у меня была еще та. Дед тридцать лет по лагерям, отец не лучше. Да и с матерью не повезло. Бухала крепко… В общем, нормальное такое детство. Не у меня одного такое. Вот и ждал народ, когда уж я скачусь по наклонной, как обычно в таких случаях и бывало. А поскольку городок у нас маленький, кроме меня да моих делишек и говорить особенно было не о чем. Все время ведь на виду. Чуть какой шухер в городе – менты ко мне едут. Жизни мне не давали, суки. В СТОшки участковый вообще как на работу ходил – думал, мы там краденые тачки разбираем на запчасти. И пусть это ни разу не подтвердилось – мы были всегда под подозрением. Бесило – мама не горюй. Вот тогда Славка и выдал:
– Надо тебе, Верх, имидж менять.
– А?
– Имидж. Ты в курсе, что это такое?
– Допустим.
– Ну вот. А для этого что?
– Что?
– Добрые дела надо делать.
– Предлагаешь заняться благотворительностью?
Именно это Славка и предлагал. Следующие пару недель мы обмозговывали, что да как. Деньги-то мы поднимали уже хорошие, но это по меркам двух пацанов, выросших в неблагополучных семьях, никаких сверхприбылей. К тому же тогда еще не было никаких фондов, да и кто бы узнал о том, какие мы молодцы, перечисли я деньги в фонд? Так что пришлось искать другие варианты. Более наглядные, так сказать, для народа. И тут этот балетный кружок подвернулся…
– Ну и какой смысл?
– А такой! У детишек родители имеются. Да они за помощь малым тебя на руках носить будут, а там сарафанное радио подключится. Ну и… – Славка с намеком повел бровью.
– А че им надо-то?
– Откуда мне знать? Поговори с теткой, которая всем там заправляет.
Оказалось, надо было не так уж и много. Помещение под балетную студию Романова уже выбила в муниципалитете. От нас нужны были деньги на ремонт, ну и материальная помощь, когда мелких начнут выдвигать на конкурсы.
И вот стоял я, значит, перед школой, где специально для меня (ёлы палы!) организовали аж целый концерт. И честно, до последнего хотел слиться. Стремно было – капец. Может быть, и ушел бы, если бы Романова не перехватила нас со Славиком на пороге. А потом уж че? Деваться некуда. Сидел, чувствуя себя придурком последним, и не знал, что мне с этим делать – плакать или смеяться, а потому делал вид, что мне жуть как интересно. Детишки старались, пыхтели, прыгали, гнулись во все стороны, как я понял, это был целый спектакль. Первый в моей жизни, ага. Что это все имеет какой-то смысл, до меня дошло, когда на сцену вынесли корону из фольги и водрузили пацану на голову.
– Это че? – шепнул Славка.
– Похоже, его коронуют.
– И не западло им не сидевшего короновать? – озадачился друг. В этом месте я чуть было не заржал. Что с нас было взять? Считай, сами дети, хотя рано повзрослевшие, и даже уже чего-то добившиеся в этой жизни. Но тут меня окликнула Романова:
– Это Есения. Очень-очень талантливая девочка. Если не упустит свой шанс, будет прима-балериной вспоминать вас добрым словом в интервью.
Я пригляделся. Девчонка – мельче других, но дерзкая такая. Уже в пять гребаных лет вся из себя, ага… И ведь это было не нарочито, не спецом вовсе. Просто так бывает. Этого не воспитать, с этим женщина может только родиться. Глядел на нее, и улыбаться хотелось. Смешная такая мелюзга. Но как по-царски держалась! Уже тогда было видно, что вырастет она мужикам на погибель. Я только не догадывался, что меня это тоже коснется. Она была просто ребенком, о котором я вспоминал, лишь когда нас приглашали на ежегодные отчетные концерты. Бабла-то я на обустройство студии не пожалел. И это, кстати, правда что-то изменило в отношении ко мне со стороны местной публики. Я и сам не понял, в какой момент наши аборигены потянулись ко мне со всеми своими проблемами. Опомнился лет через десять, когда на мне весь край уже висел… И почему-то мне это было не в западло. Потому как денег зарабатывал уже запредельно много. Надо же было их куда-то девать. Да с пользой, а не на загулы и девок. Ну, и приятно было, чего скрывать – ездить по дорогам, которые сам построил, обходить предприятия, где организовал тысячи рабочих мест, объезжать заповедники, где не без моей помощи с успехом спасали краснокнижные виды… Меня уважали. И я сам себя уважал. До поры до времени.
А потом в крае (опять же не без моей помощи) построили театр – филиал столичного. И были гастроли. Дана Родионовна, с которой я все это время поддерживал отношения, прислала мне пригласительные.
– Это Сенечка организовала. Помните? Вы ей место в академии балета оплатили.
– Беленькая такая? Крутит эти, как его…
– Фуэте, – закатила глаза Романова. – Да, она. Ее же в театр пригласили.
– Прима-балериной?
– Ну что вы, Артур Станиславович! – Ага, я как подниматься начал, так меня сразу по имени-отчеству стали звать. Солидно. – Сразу после академии – дай бог, в кордебалет возьмут. Правда, Сенечке сразу выделили педагога – это дорогого стоит. А теперь она уже только сольные партии танцует. Даже в двойки не ставят. И это в неполные девятнадцать!
Половину из сказанного я, конечно, не понял. Но гордость в голосе Романовой уловил. Значит, все у черноглазой девчонки складывалось как надо. Мои семена и тут давали всходы. Хорошо.
– Так вы пойдете, Артур Станиславович? Такое мероприятие!
– Только если вы составите мне компанию.
– Да это – всегда пожалуйста!
К тому моменту я уже имел самолет. На нем и летели. Работая с документами, я то и дело ловил на себе заинтересованные взгляды Даночки. В конце концов, не выдержал:
– Что?
– Да ничего, Артур Станиславович. Люблю, знаете, когда мои ожидания оправдываются.
Я отложил планшет, сосредотачиваясь на разговоре:
– Вы сейчас про эту девочку? Есению, кажется?
Забыл… Правда забыл уже ее имя.
– Нет. Я про тебя. Хороший из тебя мужик вырос. Правильный.
Конечно, я знал, что обо мне говорят местные, знал, что уважают. Но вот так в глаза… Да, от такой дамы, как Романова, было приятно.
– Спасибо.
– Народ побаивается, что вас от нас заберут в столицу.
– С чего бы это? – удивился я.
– Такие люди там всегда нужнее.
– Да бросьте. Я никуда не собираюсь. Мне и здесь хорошо. Кстати, как насчет шампанского?
– По случаю премьеры? Я только за. Главное, не забыть купить цветы.
Это был первый настоящий спектакль в моей жизни. Вообще первый поход в театр. Уже заматеревший, я, как тогда, в школьном актовом зале, очумело вертел головой… Сидели в одной из лож с довольно неплохим видом на сцену. И, конечно, я не поскупился, когда покупал цветы. В конце концов, выступала землячка! Я с интересом всматривался в толпу балерин в пачках – угадаю, нет, где та девчонка?
– Ну что, она уже вышла?
– Нет. Когда Сеня появится – вы сами поймете.
Я засомневался, все они мне на одно лицо казались, но… Когда Есения вышла, я правда понял. Все понял. Смотрел, не отрываясь, так что начали слезиться глаза. Как и тогда в актовом зале, она была на голову выше других. И даже в крохотной сольной партии Сеня умудрялась перетащить на себя все внимание зала и удерживать его до конца. Солистам и то не хлопали так горячо, как Есении. У гримерки, куда меня провела Романова, волновался, как пацан. Сам себе не мог этого объяснить. А потом Есения выпорхнула к нам навстречу, подняла черные глаза и… все. Я потом еще долго притворялся. Делал вид, что есть и другие… Но это была ложь. С той самой встречи была только она. Все эти, мать его, годы.
– Эх, Верх! Нормальная же была жратва… – сокрушался за спиной Славик, возвращая меня в реальность.
– Что на лесопилке?
– Да что. Скоты ТБ нарушили! Вот скажи, мы на хера каждый божий день инструктаж проводим? Журналы все эти ведем, а?
– Ценность нашего трудового коллектива в том, что из него невозможна утечка мозгов, – рыкнул я. – Куда начальник участка смотрел? Как дети, блядь. Молочникова – на ковер. Выговор и лишение премии до конца года. И это, Слав, там против директора восемнадцатой школы какая-то нездоровая движуха…
– Директор – это мать твоей зазнобы, надо понимать? А как же Катерина?
Я обернулся и, напрочь проигнорировав последний вопрос, повторил с нажимом:
– Так вот разберись, что там происходит. И сделай так, чтобы от нее отстали.
– И долго ты еще будешь за этой мелочью расхлебывать дерьмо?
– Какое – расхлебывать, Слав? Она меня в первый раз о чем-то попросила! – возмутился я.
– Точно. До этого за нее Дана Родионовна клянчила. То деньги под конкурс дать, то на костюмы, то учебу в академии для бедной девочки оплатить. А так-то, конечно, она ничего не просила. А теперь снизошла, и ты на радостях поплыл, а, Верх?
– Это мое дело.
– Она тобой манипулирует.
