Страница 4 из 6
– Если тобой никто не манипулирует, это означает лишь то, что на самом деле за тебя взялись профессионалы.
Славка заржал. Упал на диван, ударил по ляжкам:
– Во у нас житуха, а? Весело. Мне вот знаешь что интересно? За что бабы мужиков любили, когда денег еще не было?
Я промолчал. Опрокинул в рот еще рюмку коньяка. Жизнь у нас и впрямь была веселая. Нажраться, и то времени не было. А хотелось. Потому что Есении плевать было на мои деньги. Пришла, только когда мать прижало. Стала себя предлагать… И оттого вдвойне было тошно. Неужели она думала, я настолько жалок, что приму такую подачку? Интересного же она обо мне мнения. И это после всего, что я… Нет, не сделал, тут я счета не веду, и своими делами добрыми никого постфактум попрекать не собираюсь. Я же от души. И помогал ей, и потом, когда девочка выросла… ухаживал. Может, не очень у меня выходило, почему-то в ее обществе у меня напрочь отнимало речь. И я превращался в идиота, который не мог и двух слов связать. При том, что я учился ораторскому мастерству, да и в принципе много чему учился, восполняя недополученные в свое время знания. Так вот я с душой, да. Я, блядь, кожей наружу, а ей все как будто игра. И ведь даже обидеться на нее не получается. Потому что… ну мелкая она. Откуда ей знать, как оно все внутри кипит? Каким она краем ходит…
– Верх, ну ты че скис? Нормально ж все уже было. Катерина вон… Нормальная же баба.
– Слав, ты услышал? – прикрыл я глаза. – Порешай с директором.
ГЛАВА 4
Чуть более чем за год до основных событий.
– Ну как все прошло? Что он сказал, Сенька? На тебе лица нет! Еще и тайфун таки до нас добрался. Как вы доехали? Нас, наверное, опять затопит, и всем будет плевать.
Мама нервничала. Ее сбивчивая речь была тому наглядным подтверждением. Успокаивающе погладив заполошную по руке, я прошла в комнату. Уселась на разложенный и застеленный к моему возвращению диван.
– Ир, ну что ты опять на нее с порога налетела? – вмешался отец, возвращаясь с балкона после очередного перекура.
– Все нормально, пап, – успокоила я обоих. – Маму можно понять. Я вообще не представляю, как вы умом не тронулись в таких обстоятельствах.
Я устало потерла глаза. Хорошо, свет не включали. Смотреть друг на друга было до смешного неловко. Каждый чувствовал вину и стыд. Мама – за то, что это мы из-за нее попали в такую страшную ситуацию, отец переживал, что не смог нас защитить, как в его представлении должен был бы поступить любой уважающий себя мужчина, а я… За то, что попыталась, и не факт, что смогла.
– Хреново, Сенька. Хреново мы справляемся. – Мама подошла к окну, как раз когда комната озарилась яркой вспышкой молнии.
– Раз, два, три… – начала считать я, как в детстве, и тут загрохотало – мощно, раскатисто. И заискрило где-то.
– Провода оборвало, – тихо заметил папа. – Фонарь или свечи?
– Мне все равно. Я спать.
– Нельзя, Сень. Лучше с первого дня жить по новому времени. Так легче справиться с джетлагом.
– Я знаю, мамуль. Но ты бы знала, как чудовищно я устала, – пожаловалась опустившейся рядом со мной на диван маме, склоняя голову ей на плечо.
– Он тебя обидел?
– Нет. Что ты. Он меня накормил.
– И? Ну, что ты томишь меня, Сенька? – потеряла терпение мама. Смотреть на нее такую – дерганную, испуганную, отчаявшуюся – было совершенно невыносимо.
– Я не знаю, мам. Он сказал, что все будет нормально, но подробностей не объяснил.
Ну не говорить же ей, что под занавес разговора я умудрилась Вершинина разозлить? Она спросит, что я сказала, а я же вроде ничего такого…
– Тут ходят разговоры, что он жениться надумал.
Что-то екнуло в груди, сердце, запнувшись, замерло и застучало вновь, подхватив ритм бьющейся в окно непогоды.
– Ну и что? Главное, чтобы в предсвадебных хлопотах он не забыл о нас.
Я говорила с уверенностью, которой совершенно не испытывала. Говорила просто потому, что мне нужно было верить во что-то хорошее. Иначе… А что иначе? Суд? Надо хоть посмотреть, какой матери грозил срок. Но сначала мне и впрямь не мешало бы выспаться. Почему-то, несмотря на все тревоги, казалось, что здесь я усну нормально. Без таблеток, расслабляющих ванн и обязательной медитации на ночь.
– Мамуль, я засыпаю.
И ведь отрубилась в момент, сразу же. Не слыша, как вернулся отец, их с матерью шепотков на кухне, а проснулась, когда зазвонил телефон.
– Алло, – прохрипела в трубку.
– Нет, я ее жду, понимаешь ли, а она спит! – возмутилась Даночка.
– Ждете?
– Да, мы же условились, что ты забежишь на чай. Или забыла?
Точно. Что-то такое было. Пришлось соскребать себя с дивана, попросив у Романовой полчаса. Жили мы в соседних подъездах, но ведь еще нужно было собраться.
Стоило чуть-чуть прийти в себя после сна, вернулась хандра. За ночь тайфун потерял силу, но грозные тучи все равно нависали над островом как немые пророчества неприятностей, а ветер рвал океан на части, и волны походили на мою жизнь: вверх – вниз, вверх – вниз.
– Сень, давай за стол.
– Нет, мам, меня на завтрак ждет Даночка. – сообщила я, с растерянностью глядя на распахнутый чемодан. Романова свято верила, что женщина должна выглядеть на все сто всегда.
– Каждый раз, когда ты одеваешься, помни то, – говорила она то ли в шутку, то ли всерьез, – что если ты умрешь, это будет вечный наряд твоего призрака.
Жуть, правда? Но это работало. И только сейчас не было ни сил, не настроения наряжаться. Да и смерть, признаться, меня с каждым днем страшила все меньше.
В конце концов, я надела удобные брюки, которые не нужно было гладить, рубашку и невесомый тонкий пуховичок. И не зря. Ветер пробирал до костей, скалился мне в лицо… Казалось, весь остров, подобно скулящей жертве, был во власти этого безжалостного ненастья.
Даночка встречала меня, как и всегда, при параде.
– Уф, ну и холодрыга!
– Что ты хотела? Конец апреля. Потеплеет. Проходи. Я как раз заварила изумительный улун.
В уютной кухоньке Даны Родионовны все было по-прежнему. Красивые чайные пары на вывязанной крючком скатерти, салфетки, антикварный китайский заварник. Фиалки в горшочках на подоконниках. Резной буфет, из которого она достала вазочку с кизиловым конфитюром.
– Ну, что ты молчишь? Что молчишь?! Давай, рассказывай!
– Да что рассказывать? Вы все знаете, если только… Дана Родионовна, я такого наделала вчера! Вы еще не в курсе, что у мамы неприятности?
– Нет, – небрежно взмахнула рукой. – Я же теперь тут совсем редко бываю.
– Да? – удивилась я.
– Эх, Сенька, я ж уже два года в театре работаю, а ты и не знаешь.
– Как? Вы же отказались!
– Ну, это поначалу. Потому что куда мне было своих детей деть? А потом я нашла толковых помощников в балетную студию, подготовила их, ну и… – повела плечиком, – согласилась. Сама понимаешь – это совершенно другой уровень.
– Еще бы!
Господи, почему она никогда мне об этом не рассказывала? Наверное, потому что я не интересовалась? Звонила все реже, пока все было хорошо, и больше своими успехами делилась, думая, что ей, как моему первому педагогу, это будет приятно слышать. И мысли не было, что это, в общем-то, довольно эгоистично.
– Так что там с Ирой?
И я рассказала. Все, что знала сама. Ну и, конечно, про мою поездку к Вершинину, потому как знала, что они с Даночкой поддерживают связь. Было стыдно до ужаса упасть в ее глазах, но уж лучше пусть она от меня узнает.
– Дура, – как всегда коротко и хлестко резюмировала Романова. Я только вздохнула и перевела взгляд за окно. Жила Даночка на последнем этаже. И вид здесь был не в пример лучше, чем открывался из нашей квартиры. Даже маяк при желании можно было разглядеть, но в основном – рыбацкие лодки, ведущие за возвращение домой нешуточную борьбу со стихией, которая норовила их утащить в бездонное подводное царство.
– Стыдно так. Предложила себя, как дешёвка. Что он обо мне подумает теперь… – просипела я, ведя пальцем по краю чашки.
– Не того стыдишься, Есения!
Но я, как будто не слыша Даночки, продолжала:
– Никогда не думала, что смогу на это пойти. Ведь предлагали. И за роли, и за… – вздохнула, – ну, вы знаете, как это бывает.
– Да уж кому об этом знать, как не мне. Но говорю же – ты не о том думаешь! Ни один человек не знает степени своей моральной стойкости, пока на его долю не выпадет какого-нибудь страшного испытания. Миллионы людей по всему миру пользуются уважением лишь потому, что никогда не были поставлены на край пропасти. Судьба их берегла.
– Исходя из такой логики, края я достигла, когда надо мной нависла угроза выдворения из театра.
– Как видишь, нет. Благополучие родных оказалось для тебя важнее. Или просто этот случай стал последней каплей. Этого тоже нельзя исключать. Тут твоей вины нет.
– А где есть?
– В ситуации с Артуром, конечно. Какого черта тебе взбрело в голову ему себя вот так предлагать?!
– А что мне было делать?!
– Просто попросить, Сеня. Он бы никогда не смог тебе отказать, ты что? Своим же предложением ты просто… – Даночка резко взмахнула рукой и, вздохнув, взялась подлить нам чаю. – Он же к тебе со всей душой.
– Думаете, я все испортила?
– Смотря о чем ты. Матери твоей он поможет, а вот в остальном… Он сколько на твой светлый лик облизывался? Года четыре? Ну, да… С твоих восемнадцати.
– Да в прошлом это, – неуверенно возразила я, – он женится, мама сказала.
– Может, и так. Синица в руках, знаешь ли.
– И ладно. Так даже лучше. Неудобно, да… Но что уж? Мы теперь вряд ли где пересечемся. Как-нибудь переживу. А если маме поможет, буду всю жизнь ему благодарна.
– Поможет, даже не сомневайся. А что касается «вряд ли где», ты что, всерьез решила уйти из профессии из-за одной малюсенькой травмы?
– Не такая уж она малюсенькая! – возмутилась я.
– Так, – хлопнула рукой по столу Дана Родионовна. – Пойдем.
– Куда? Там погода какая!
– Ничего, не сахарные, не растаем. Тут до студии всего пара кварталов. Хочу своими глазами увидеть, так ли все плохо, как ты ноешь.
– Я не ною!
– Тогда тем более. Иди за рюкзаком, пока я тут приберусь. Встретимся у подъезда.
Я мотнулась домой – родители уже разъехались по своим работам, и объясняться с ними не пришлось, собрала вещи, как на обычный класс, и слетела вниз. После разговора с Романовой мне стало гораздо легче. И в этом мое настроение недвусмысленно перекликалось с погодой. Мне было понятно ее стремление излить и выпустить из себя все то, что скопилось.
– Разогревайся, и сразу за станок.
Ну вот, как будто мне снова десять.
Я потянулась, села в поперечный шпагат и так подула в пуанту, разогревая кожу, чтобы туфля села ровно по ноге. Привычные, давно отточенные действия успокаивали. И даже порванная связка ощущалась вполне ничего. Правда, для обычного человека, а вот для балерины… М-да. Но как-то справлюсь. Час на станке. Час в серединке.
– Батман тандю с плие.
– Детский сад, – пробурчала себе под нос.
– Давай-давай. Потом под адажио медленное поднятие ног. В конце прыжки.
К прыжкам я уже ушаталась так, что ничего хорошего и близко не показала. Это бесило, а еще чертов плеер. В театре на классе нам подыгрывали вживую. И если что-то не получалось, мелодия начиналась ровно с нужного места, не то что сейчас.
– Как-то так, – просипела я, согнувшись в три погибели и упершись ладонями в трясущиеся колени. В форме я не была, хотя и пыталась ее поддерживать. Но операция и последующая реабилитация, чтоб ее, сделали свое дело.
– Кисточки великолепны! Вот что значит – правильно поставили. Над стопочками еще поработаем. Ты пока осторожничаешь, оно и понятно. Ну и в общем, конечно, потрудиться придется.
Кисточками балетные называли кисти рук. Стопочками – стопы. В детстве это страшно меня смешило. А сейчас… сейчас было грустно. Потому как я же понимала, как все плохо было. Романова меня просто щадила.
– Зачем, если для меня все закрыто?
– Там? Ну и черт с ним! Что тебе мешает танцевать здесь? Зажралась? Слишком мелко? – сощурилась Даночка.
Стыд обжег щеки. Потому что я, наверное, действительно зажралась. Руки-ноги у меня были на месте. Форму при желании можно было восстановить. А вот чего у меня не было совершенно – так это мотивации.
– Разве не вы учили меня мечтать по-крупному? Разве не вы говорили, как важно стать лучшей? – задыхаясь, спросила я.
– Так и будь! Боже, Сеня, сейчас век интернета! Ты здесь дай жару, а где надо узнают. И позовут куда надо тоже. Да хоть в Париж! Они за карантин так подтянули уровень труппы, что у меня челюсть отвисла, когда я их фирменный проход увидела. Ты, кстати, смотрела?
Я покачала головой. Слишком больно это было.
– Совсем от рук отбилась! – резюмировала Романова. – Но это ничего. У меня как раз месяц отпуска, наверстаем. С Ефимовым я насчет тебя поговорю – оторвет с руками и ногами – увидишь. А там, может, с нового сезона сразу дадут учить какие-то партии.
Это звучало как план. Хоть какой-то…
– Тогда надо будет переезжать на материк. А мне там жить негде.
