Решающая игра. Рикошет
Рикошет в футболе – это случайное
изменение
траектории полета мяча после
соприкосновения
с игроком, вратарем или другим
объектом.
Это момент, когда удар приобретает
непредсказуемость, а исход эпизода
зависит
от доли везения и реакции игроков.
Слова автора
Мои любимые читатели! Вы открыли вторую книгу дилогии, поэтому очень вас прошу, если вы еще не читали первую ("Решающая игра"), не перелистывайте страницу! А если уже читали, то хочу сказать вам главное: спасибо огромное за то, что остаетесь со мной и с героями. Желаю вам увлекательного чтения и море эмоций! Ну а теперь устраивайтесь поудобнее и отправляйтесь в это долгожданное путешествие! Люблю вас!
Пролог "Memento mori"
Один год спустя
Доминик
«Ее нашли», – два слова, которые должны вселять надежду, убили меня на месте. Я все понял по сочувствующей интонации частного детектива Пабло еще до уточнения о том, что ее нашли… в реке Бесос.
Разгоняюсь до немыслимой скорости, уничтожающей характерную вибрацию мотоцикла подо мной. Свет фар от встречной машины напоминает о том, что чужая жизнь течет по-прежнему. В отличие от моей, зависшей в земном чистилище. Вроде бы те же улицы, те же дороги, но другой я, не способный воспринимать мир таким, каким он казался раньше. Все вдруг стало пустым, неважным, лишенным ценности и прежнего смысла.
Пальцы впиваются в грипсы, но я не чувствую их онемевшей кожей.
Свист февральского ветра ни черта не помогает унять грохот крови в голове.
Кэти больше нет. Нет. Нет. Нет…
Это слово долбит в такт с ритмом моего подыхающего сердца.
Прибавляю скорость, как только выезжаю на заброшенную дорогу, которую иногда обкатывают байкеры «Турбо». Но сейчас ночь. Здесь никого нет, и никто не помешает почувствовать Китти хотя бы так. Она любила соревноваться со скоростью, и с некоторых пор я здесь тоже частый гость.
Контуры полуразрушенных строений мелькают и мелькают по сторонам, постепенно выстраиваясь в сплошной размытый мазок.
Первый поворот.
Сбрасываю газ, выжимаю сцепление, и с переключением скорости мотор взрывается рыком, проталкивая в мысли образы сегодняшнего проклятого вечера. Предыдущие вечера, дни и ночи последнего года также были моим проклятьем, но я хотя бы жил надеждой. Теперь не стало и ее. Все было зря.
— Пока не увижу тело, не поверю! — выпалил я в лицо детективу, ворвавшись в его контору. Он даже не возмутился осыпавшимся кускам краски из-за удара двери о стену.
Пабло спокойно поднялся с кресла и, встав напротив, мрачно спросил:
— Ты уверен, что готов его увидеть?
Нет. Я не был готов. К такому нельзя быть готовым.
Я ждал.
Я верил.
Я искал ее все это время.
Выравниваю байк, даже не стараясь объезжать выбоины и кочки в дороге. Эта тряска немного смазывает образы, прочно отпечатанные в памяти, но я не хочу избавляться от них полностью. Непрерывный просмотр изображений, показанных детективом, наоборот, подпитывает мои внутренние силы. Так уж вышло, что понятие силы в моем случае теперь подменилось понятием «жажда мести».
— Ее труп пробыл в воде слишком долго, Доминик. И я сейчас не только о естественном гнилостном процессе, но и о речной живности. — Откашлявшись, детектив пододвинул ко мне фотографии, от которых сам отвел взгляд, а я не мог.
Вглядывался в обглоданное рыбами месиво, покрытое водорослями и грязью, и отрицал, казалось бы, очевидное. Останки мертвого человека не вызывали страха и дрожи. Всем своим существом я отказывался принимать, что они принадлежали Каталине.
— Где доказательства, что это она? — упорно не верил я, перекладывая снимки.
На одном запечатлены грязные лоскуты ткани, не позволяющие определить их первоначальный цвет. На другом – проржавевший, покрытый илом мотоцикл. Согласно изложенным фактам, женское тело было придавлено им ко дну.
— Я не стал бы сообщать, не убедившись, Доминик. Сведения о ней нашлись в полицейском участке Сант-Марти. Тело Каталины обнаружили два месяца назад, но из-за отсутствия…
— Два месяца?! — процедил я, злобно смяв фотографии.
— Дослушай, пожалуйста, — остепенил меня он. — Участок в другом округе Барселоны. Они внесли в базу результаты судебно-медицинской экспертизы, но внешнее состояние трупа не позволило идентифицировать его с без вести пропавшими. Под описание подходило слишком много людей: примерный рост, вес, возраст, время пребывания в воде. Я наткнулся на эти материалы на днях, и то зацепился только за найденный с ней мотоцикл.
— Что с ним?
— По номерам нашли владельца. Его заявление об угоне было зарегистрировано в дату пропажи Каталины и ее брата.
Подскочивший пульс начал бить в шею чаще, жестче, больнее. Но я продолжал сопротивляться:
— Это не аргумент.
— Доминик… — вздохнул он. — Я связался с ним и показал ему фото Каталины. Он подтвердил, что именно она с мальчиком села на его мотоцикл недалеко от участка, где давала показания.
Мне стало холодно.
— Где сейчас тело? Нужно провести ДНК-анализ.
— Оно кремировано как неопознанное месяц назад.
— Черт бы тебя побрал! — не сдержал я гнева. — Почему ты не нашел ее раньше?
— От этого она не стала бы живее, Доминик. Мне жаль. И ее, и тебя, но пора смириться и жить дальше.
Пабло понятия не имел, о чем просил, а я молчал, скрипя зубами.
— Прошло больше года… — взывал детектив к моему разуму. — Если бы Каталина была жива, то давно пришла бы к тебе!
Я до последнего надеялся, что она просто не могла этого сделать. Физически не могла.
Заказчик убийства ее семьи – Назарио Кастильо, в этом я не сомневался, а если верить подпольным отчетам, нельзя было исключать и такие версии, как плен и продажа в рабство. Пока этот урод ходил по земле, он оставался тем, кто мог привести к Каталине. Но я так и не нашел ни единого следа ни сам, ни с помощью проплаченных спецов. К отцу я обращаться не стал, не желая вовлекать членов семьи к рытью ямы для шайки Кастильо. Меньше всего мне хотелось, чтобы в эту яму угодили еще и они. Поэтому решил справляться своими силами. Точнее, в меру своих сил, поскольку я – не суперагент из голливудского блокбастера.
Гул мотора прорывается сквозь плотный слой дьявольского отчаяния. Вхожу в следующий поворот на скорости и едва не цепляю асфальт коленом. Короткая вспышка, напоминающая тень прежней жизни, вламывается в мой рассудок, и я представляю, что сейчас мне снова двадцать один. Что я только что приехал в «Турбо» за Альбой. И что прямо сейчас меня преследует Каталина, мастерски обгоняя остальных участников.
Я почти вижу горящие бочки впереди.
Почти слышу крики толпы.
Почти чувствую дыхание моей упрямой Кэти, но оно ослабевает с набором скорости. Нет, не уходи…
— Из ребра слева извлекли пулю. Судя по всему, из-за ранения девушка потеряла управление и вылетела с дороги, — добивал Пабло, пока я погружался в чернеющие мысли.
Ненависть загрязняла их, вытесняя собой остатки света, который я берег ради Каталины. За который цеплялся эти бесконечные месяцы.
— Тело мальчика, подходящего под наши параметры, я пока не нашел, но Бесос впадает в море, Доминик. Боюсь, дело гиблое. Извини, я сделал все, что мог.
Жаль, никогда не заявлю ничего подобного. Что бы я ни делал, никогда не дойду до точки «все, что мог», потому что «все» относилось к той кареглазой девушке, которая больше никогда не подковырнет меня сравнением с Октавио и не приготовит запоминающийся ужин – очередной повод для веселья. А я так и не обрадую Кэти тем, что припас для нее сто пар носков под любое настроение.
Я не смог защитить Каталину, хотя знал о возможной угрозе.
Я даже похоронить ее не смог.
— Остался последний снимок. — Пабло кивнул на бумаги, сминаемые моими пальцами, и я убрал верхнее фото.
От увиденного в глазах замелькали кровавые точки. Кислород, которым я дышал до этого момента, окончательно исчез из воздуха вместе с ошметками веры. Веры в то, что это – не Кэти.
Свет тоже погас и снаружи, и внутри. Его отблески догорали на металле золотого браслета в форме согнутого гвоздя. Мой рождественский подарок лежал на снимке рядом с извлеченной пулей.
Пулей... Они убили ее.
За что, сука? За что?
Мигающий индикатор уровня бензина притягивает мой нечеткий взгляд вниз, и я перевожу его на левое запястье. Туда, где на кожаном браслете выгравированы буквы «D» и «K».
— Как тебя зовут? — спросил я тогда на пляже.
— Так вот в чем дело! Ты имяфоб? Допустим, Жозефина. Или Хуанита. Которой из них ты не отказал бы в помощи? — съязвила Китти, задрав подбородок.
Я скучаю по ней. До боли в костях. До жжения в груди. До оглушающих незнакомых звуков, раздирающих глотку. Отпускать ее оказалось сложнее, чем ждать.
Кто-то считает, что мы встречались мало – всего-то месяца четыре. Но они заблуждаются. Я пробыл в отношениях с Китти полтора года, пусть большая часть срока и прошла в разлуке.
От внезапного удара байк слегка заносит, но я ловлю себя на том, что не хочу сбрасывать газ. Дорога закончилась, и колеса коснулись бетонной площадки, изрезанной длинными трещинами. Вдалеке виднеется красная кирпичная стена с иллюзорной надписью «Финиш», и я решительно устремляюсь вперед.
Почему-то отчетливо различаю стоящего перед ней Назарио Кастильо. Урод ждет, пока мои ненавидящие глаза пропаливают на его насмешливой роже сквозные дыры, похожие на прожоги от кубинских сигар Gigante1[1]. Он предпочитает именно такие, узнавал.
Секунды замедляются, разрывая реальность на прошлое и будущее, а скорость увеличивается. Жар двигателя продирается под кожу, воспламеняя каждое нервное окончание. Наклоняюсь ниже, преодолевая сопротивление воздуха, и вместе с мощными потоками ветра впускаю в себя тьму. Горько-соленую на вкус, но такую необходимую.
Сто пятьдесят, сто восемьдесят, двести десять, двести шестьдесят… Разгон достигает убийственных значений, искушая меня прекратить все здесь и сейчас. Но я не стану. Мой финиш не здесь.
Эмма внушала Каталине, что нужно помнить о жизни, а для меня в эти короткие секунды нет ничего слаще мыслей о смерти. Смерти конкретных людей.
Эта сладость ощутимо притупляет горечь от потери, и с каждым оставленным за спиной метром в меня пробирается новое мощное чувство. Такой силы, что я ощущаю его и в себе, и вокруг себя. Повсюду. Оно окутывает со всех сторон защитным барьером, делая меня неуязвимым, и это ощущение нравится мне все больше и больше.
До стены остается ничтожное расстояние, и мой воинственный протяжный крик сливается с визгом тормозов, рассекающим вечернюю тишину.
После резкого поворота останавливаю байк и, переведя дыхание, ставлю одну ногу на землю. За подобные опасные номера прошлый я настучал бы нынешнему мне по башке, но ключевое слово здесь: «бы». Того меня больше нет.
Запрокинув голову, всматриваюсь в темное небо. Оно обложено серыми облаками точно так же, как я сейчас – своим невидимым барьером. Где-то там есть и звезды, и луна, и солнце, но в данный момент они не нужны.
Дорога во тьму не предполагает света.
***
Три месяца спустя
— Me-men-to mo-ri, — проникает мне в ухо незнакомым женским голосом.
Нетрезвый рассудок еще не соображает, кто это, зато рука на автомате перехватывает тонкое запястье, как только чужие пальцы касаются моей татуировки под правой ключицей.
Распахиваю глаза, встречаясь с напуганными голубыми. Крашеная блондинка с искусственными волосами пытается принять соблазнительный вид, вращая при этом покрасневшей кистью. Я причинил ей боль, но она терпит. Угрызений совести не испытываю. Работа у шлюх такая – терпеть.
— Я всего лишь хотела посмотреть, извини, — мямлит она, поднимая во мне волну раздражения.
— Свободна, — бросаю я, не желая слушать о причинах ее порывов.
Блондинка обиженно надувает губы:
— Так сразу?
— Хотя нет. Сначала подай сигареты.
Девушка исполняет приказ, вручая мне начатую пачку, и я закуриваю прямо в постели. Выдыхаю горький дым в потолок, наблюдая, как он рассеивается в душном пространстве. Голова трещит после вчерашней вечеринки, но эта долбящая боль привносит хоть какое-то разнообразие в пустоту, сводящую с ума.
— У тебя телефон разрывался все утро, — доносится до меня.
Недовольно покосившись на проститутку, услужливо предоставленную стариной Хьюго, затягиваюсь глубже. Она свалит, нет?
Через пять минут бесконечных шуршаний и сборов ночная гостья наконец прощается и, пробубнив под нос: «Ублюдок», ковыляет к двери. Провожаю ее спину мутным взглядом, безуспешно припоминая, хромала ли она ночью. Хотя тоже плевать.
Не обнаружив поблизости пепельницы, тушу окурок прямо об изголовье и кладу обугленный фильтр на тумбочку. Осматриваюсь с нездоровым равнодушием, оценивая непрезентабельную обстановку в спальне съемной квартиры, и в памяти всплывает осуждающее лицо отца, а потом матери и Альбы.
