Кто-то считает, что мы встречались мало – всего-то месяца четыре. Но они заблуждаются. Я пробыл в отношениях с Китти полтора года, пусть большая часть срока и прошла в разлуке.
От внезапного удара байк слегка заносит, но я ловлю себя на том, что не хочу сбрасывать газ. Дорога закончилась, и колеса коснулись бетонной площадки, изрезанной длинными трещинами. Вдалеке виднеется красная кирпичная стена с иллюзорной надписью «Финиш», и я решительно устремляюсь вперед.
Почему-то отчетливо различаю стоящего перед ней Назарио Кастильо. Урод ждет, пока мои ненавидящие глаза пропаливают на его насмешливой роже сквозные дыры, похожие на прожоги от кубинских сигар Gigante1[1 - Сигара Gigante — это популярный крупный формат ручной скрутки.]. Он предпочитает именно такие, узнавал.
Секунды замедляются, разрывая реальность на прошлое и будущее, а скорость увеличивается. Жар двигателя продирается под кожу, воспламеняя каждое нервное окончание. Наклоняюсь ниже, преодолевая сопротивление воздуха, и вместе с мощными потоками ветра впускаю в себя тьму. Горько-соленую на вкус, но такую необходимую.
Сто пятьдесят, сто восемьдесят, двести десять, двести шестьдесят… Разгон достигает убийственных значений, искушая меня прекратить все здесь и сейчас. Но я не стану. Мой финиш не здесь.
Эмма внушала Каталине, что нужно помнить о жизни, а для меня в эти короткие секунды нет ничего слаще мыслей о смерти. Смерти конкретных людей.
Эта сладость ощутимо притупляет горечь от потери, и с каждым оставленным за спиной метром в меня пробирается новое мощное чувство. Такой силы, что я ощущаю его и в себе, и вокруг себя. Повсюду. Оно окутывает со всех сторон защитным барьером, делая меня неуязвимым, и это ощущение нравится мне все больше и больше.
До стены остается ничтожное расстояние, и мой воинственный протяжный крик сливается с визгом тормозов, рассекающим вечернюю тишину.
После резкого поворота останавливаю байк и, переведя дыхание, ставлю одну ногу на землю. За подобные опасные номера прошлый я настучал бы нынешнему мне по башке, но ключевое слово здесь: «бы». Того меня больше нет.
Запрокинув голову, всматриваюсь в темное небо. Оно обложено серыми облаками точно так же, как я сейчас – своим невидимым барьером. Где-то там есть и звезды, и луна, и солнце, но в данный момент они не нужны.
Дорога во тьму не предполагает света.
***
Три месяца спустя
— Me-men-to mo-ri, — проникает мне в ухо незнакомым женским голосом.
Нетрезвый рассудок еще не соображает, кто это, зато рука на автомате перехватывает тонкое запястье, как только чужие пальцы касаются моей татуировки под правой ключицей.
Распахиваю глаза, встречаясь с напуганными голубыми. Крашеная блондинка с искусственными волосами пытается принять соблазнительный вид, вращая при этом покрасневшей кистью. Я причинил ей боль, но она терпит. Угрызений совести не испытываю. Работа у шлюх такая – терпеть.
— Я всего лишь хотела посмотреть, извини, — мямлит она, поднимая во мне волну раздражения.
— Свободна, — бросаю я, не желая слушать о причинах ее порывов.
Блондинка обиженно надувает губы:
— Так сразу?
— Хотя нет. Сначала подай сигареты.
Девушка исполняет приказ, вручая мне начатую пачку, и я закуриваю прямо в постели. Выдыхаю горький дым в потолок, наблюдая, как он рассеивается в душном пространстве. Голова трещит после вчерашней вечеринки, но эта долбящая боль привносит хоть какое-то разнообразие в пустоту, сводящую с ума.
— У тебя телефон разрывался все утро, — доносится до меня.
Недовольно покосившись на проститутку, услужливо предоставленную стариной Хьюго, затягиваюсь глубже. Она свалит, нет?
Через пять минут бесконечных шуршаний и сборов ночная гостья наконец прощается и, пробубнив под нос: «Ублюдок», ковыляет к двери. Провожаю ее спину мутным взглядом, безуспешно припоминая, хромала ли она ночью. Хотя тоже плевать.
Не обнаружив поблизости пепельницы, тушу окурок прямо об изголовье и кладу обугленный фильтр на тумбочку. Осматриваюсь с нездоровым равнодушием, оценивая непрезентабельную обстановку в спальне съемной квартиры, и в памяти всплывает осуждающее лицо отца, а потом матери и Альбы.
Они заявлялись ко мне по очереди, как к безнадежному больному в хоспис. На этом этапе своей жизни я не хотел видеть никого из них. Я и к деду перестал наведываться после одного малопривлекательного срыва. Мудрец Октавио – сторонник разумных действий и несуществующего правосудия. Он – призрак моей совести, которую я засыпал землей вместе с браслетом Каталины на нашем холме.
Родители тоже считают, что я слетел с катушек, занимаюсь саморазрушением и не понимаю, что творю. К их сожалению, понимаю. Как бы противоречиво это ни звучало, мне нужна эта переломная передышка, как раз чтобы не сломаться. И то, что для них – саморазрушение, для меня, – путь к власти над эмоциями и чувствами. Они – мои незримые помехи к новой цели.
Откидываю одеяло и, натянув вчерашние трусы, встаю с кровати. В этот же момент раздается три громких стука по дереву, и я нехотя поворачиваюсь на звук, посчитав, что блонди что-то забыла. Но это не она.
Хмурый Киллан во всем черном заполняет половину дверного проема, прислонившись к косяку. Не хватает плаща с капюшоном и косы – сошел бы за Жнеца смерти2[2 - Жнец смерти – это мифологический образ смерти в западной культуре, олицетворяющий переход между жизнью и небытием. Традиционно изображается как скелет в черном балахоне с капюшоном, держащий в руках большую косу.]. Прожигая меня осуждением, он выдает с усмешкой:
— Привет, дружище. Или как к тебе теперь обращаться? Папа Смурф3[3 - Папа Смурф – один из главных героев в комиксах, мультсериалах и фильмах про Смурфиков. Это синий карлик, который имеет длинные белые усы и бороду.]?
Неприветливо ухмыляюсь, догадавшись, какого черта лучший друг прилетел с другого континента. Родители решили действовать через него.
— Почему Папа Смурф? Такой же бородатый?
— Такой же синий.
Года полтора назад я бы вместе с ним поржал над его токсичными шутками, а сейчас мне снова… плевать. И это радует, пусть и не выражается улыбкой на лице. Обойдясь молчанием, подбираю мятые штаны с пола и влезаю в них без намека на брезгливость. С недавних пор мой режим работы не требует глаженых пиджачков и брюк со стрелками.
Размахивая остатки сигаретного дыма, Килл подходит к окну и распахивает его настежь.
— Если бы я не видел тебя стоящим на ногах, решил бы, что ты начал разлагаться, — продолжает юморить Кроу и, подперев бедром подоконник, бросает скептический взгляд на мой подбородок: — Ты бы хоть пепел с бороды стряхнул, Смурф.
Игнорируя неугомонного друга, выхожу из спальни и направляюсь в сторону душевой комнаты, слыша за спиной его шаги.
— Килл, извини, мне сейчас не до гостей, — выпроваживаю Киллана, не оборачиваясь, но закрыть за собой дверь не получается, так как он дергает ее на себя.
Лениво приподнимаю бровь, складывая руки на груди:
— Я уединиться могу, или как?
— Или как.
То ли я не успел проснуться, чтобы трезво оценить настрой Килла, то ли я не до конца протрезвел для такого энергозатратного мыслительного процесса, но через мгновение лицо друга багровеет, а затем он отводит руку, и его кулак летит в мою скулу. Непроизвольно отшатываюсь, ощутив вкус металла во рту, и это действует как спичка, брошенная в керосин: бушующее пламя разгорается мгновенно. Ему без разницы, кого сжигать своим огнем. Вот и мне сейчас похрен, кто попадет под раздачу. Киллан так Киллан.
Разозленный друг, сбросивший маску язвительной учтивости, быстро шагает вперед, готовясь нанести следующий удар, и на этот раз я опережаю, вгоняя кулак в его ребра. Мы начинаем бороться, сшибая спинами все, что попадается на пути в тесном помещении.
— Придурок! Какой же ты придурок! — разоряется Килл в паузах между взаимными тумаками. — Хорошо, что она не видит, в кого ты превращаешься!
Злорадно кривлю рот при виде крови из носа Киллана. Тот делает неожиданную подсечку, и в результате я задеваю спиной стеклянную перегородку. Ощущения не очень: как скальпелем по хребту. Но меня бодрит эта потасовка. Кидаюсь на друга, хватая за грудки, с разворота припечатываю к кафельной стене и придавливаю шею предплечьем.
— У-у, какой ты страстный, Смурф, — стебется Килл с хрипами, намекая на нашу позу, чем дико бесит.
— Ты сам начал прелюдию, — цежу я сквозь зубы, усиливая нажим на кадык. — Сдавайся и вали отсюда. И передай моим, что со мной все в порядке. Я в норме!
Киллан внезапно выдергивает шланг, отрывая его от ручной душевой лейки, и несколько раз обматывает вокруг моей шеи. Сильно обматывает, от души. Начинаю задыхаться от удавки и отпускаю Кроу, чтобы освободиться самому.
— Сдаваться – это по твоей части, разве нет? — издевается Килл, похоже, решив меня добить.
Он сцепляет пальцы на витках шланга, не давая мне продохнуть, и, взглянув влево, усмехается. До меня мгновенно доходит, какая идея пришла ему в голову, но дотянуться до говнюка не удается. Малейшее дерганье отзывается резью в горле, вымучивающем хрипение вместо отборного мата. Свободной ладонью Киллан сгребает бритвенный станок с полки и, не дав опомниться, быстрым движением рассекает пространство вдоль моей щеки.
А нет, не пространство. Кожу будто огнем опалили. Он ее хотя бы сохранил или срезал вместе с пластом двухмесячной щетины?
Друг угрожающе выставляет станок перед моим лицом. Дышит, как бойцовый бык, но не произносит ни слова. Ему и не надо. Вся рвущаяся из него ругань отражается в глазах, налитых кровью.
Проходит секунда, две, три, и меня начинает так смешить происходящее, что не выдерживаю и взрываюсь сипящим хохотом, насколько дает «ошейник» из шланга. Глаза непроизвольно закрываются, поэтому не сразу понимаю, когда шея оказывается на свободе. Меня больше никто не держит. Улавливаю только тень сбоку, и после щелчка включается потолочный душ. Ледяная вода поливает сверху, отрезвляюще хлещет по голове и плечам. Намокшие волосы удлиняются, наползая на лоб, и смех прекращается, трансформируясь в тяжелое дыхание.
Открываю глаза и вижу, что Киллан ушел. Уверен, не из квартиры. Он не отчалит, пока не добьется цели приезда.
На место мнимого веселья приходит опустошение. Поворачиваю лицо к зеркалу и тут же отворачиваюсь, встретившись со своим паршивым отражением впервые с того дня.
«Хорошо, что она не видит, в кого ты превращаешься».
Этими словами Киллан попал в точку. Отвращение к себе накрывает вместе с холодом воды, но я не двигаюсь, позволив струям омывать мое омертвевшее тело. Потяжелевшие штаны скатываются по ногам, и я стряхиваю их, испытав отвращение и к ним тоже.
«Сдаваться – это по твоей части».
Киллан ошибается. Я не сдался.
Я просто малость устал…
***
Спустя полчаса покидаю ванную, обмотав полотенце вокруг бедер. В нос врывается запах обжаренных кофейных зерен, а потом замечаю и вашингтонского «баристу», увлеченного видеозвонком с Адрианой. Увидев меня через экран, Адри расплывается в счастливой улыбке и машет ладонью.
— Ник! Как дела? Ты отрастил волосы? И что со щекой? Ты поранился?
Судя по всему, Килл не доложил ей о крутых поворотах моей жизни, как я и просил. Про «пылкую» сцену в ванной она тоже вряд ли знает, иначе не удивлялась бы пластырю на щеке. И да, я побрился. То есть добрил то, что начал Кроу.
Охренительная встреча двух друзей…
Взмахиваю ладонью в ответ и, проигнорировав вопросы Адрианы, обхожу друга, чтобы добраться до воды. У меня нет настроения на увеселительные разговоры.
Ревнивец Киллан ожидаемо отворачивает телефон от меня и, пообещав своей девушке перезвонить позже, отключается. Пока я утоляю жажду спешными глотками, Килл выгружает кружки с кофе на барную стойку и открывает холодильник в поисках еды. Он так долго в него глазеет, словно не знает, из чего выбрать. На самом деле там пусто.
Кроу раздраженно захлопывает дверцу и садится на стул. Обнаружив на дне стеклянной миски обломок крекера, сдувает с него невидимую пыль и молчком закидывает в рот.
— Как ты, вообще, попал в квартиру? — спрашиваю я.
— Меня впустила хромоногая жрица любви. У тебя новый фетиш?
Оставив без ответа очередной дебильный выпад, ставлю стакан на стол с громким стуком и интересуюсь:
— Зачем ты здесь? Только не говори, что соскучился.
Килл непринужденно отхлебывает кофе и озаряет меня мрачной ухмылкой:
— Именно это я и хотел сказать. Думал, мои обнимашки дали это понять без слов.
— Оставь свои игрища для Адри, — хмыкаю я первый раз за… за сотни дней и, сев напротив, берусь за дымящийся напиток.
— Тебе нужна была встряска. Скажи ведь, полегчало?
— Очень благородно с твоей стороны подставлять нос ради моей встряски.
— Если нужно, я и почку отдам. Одна запасная. — Друг улыбается одним уголком рта и, вынув из ноздри комок салфетки, пропитанный кровью, швыряет его в раковину.
Морщусь от этой картины.
— У меня есть мусорное ведро.
— Если ты не заметил, вся твоя квартира – теперь сплошное мусорное ведро.
— Ха. Ха. Ха, — иронизирую я с расстановкой и делаю глоток кофе, обжигая горло.
Наконец посерьезнев, Килл озвучивает главную причину приезда:
— Я не собираюсь промывать тебе мозги и отчитывать за пьянки. Слова не скажу про твой дебош в ночном клубе, засветившийся даже в светских хрониках Штатов. Кстати, цыпочки с тобой были зачетные.
Закатываю глаза, вспоминая об упомянутом вечере. Вернее, об одном из. После окончания универа Хьюго открыл ночной клуб премиум-класса, и я счел данное злачное место подходящим для временного забытья. Это казалось идеальным прощанием с собой прежним, потому что прежний высокоморальный Доминик ни при каком раскладе не сможет воплотить задуманное.
— А теперь перейдем к серьезным вещам. — Передо мной со шлепком приземляется папка, в которой я узнаю собственный бизнес-проект, связанный с производством и сбытом автозапчастей. Я защищал его в Школе бизнеса во время учебы в Вашингтоне.
— Да ну? Ты перелетел через океан, чтобы поностальгировать по студенческим временам?
На лице Киллана не оживает ни один мускул:
— Мне понравилась твоя идея еще тогда. Так что если ты не спустил все сбережения на шлюх и бухло, предлагаю заняться делом. Я в доле.
Переворачиваю первый лист, и мои глаза впиваются в написанные мной тезисы. И дело не в том, что я забыл, над чем работал, а в том, что меня осеняет мысль, которой так не хватало все это время. Задумчиво постукивая указательными пальцами по столу, откидываюсь на короткую спинку барного стула и думаю, думаю, думаю… Практически слышу скрежет шестеренок в голове.
— Пора что-то менять, согласен? — подгоняет друг, не представляя, какую услугу оказал своим приездом.
— Ты прав. Пора, — киваю я, опять потянувшись к кружке с остывшим кофе, и добавляю: — Только мы усовершенствуем этот проект.
— Предлагай.
— Мы будем производить не запчасти, а мотоциклы.
Глава 1 Вашингтон
Два года спустя
