Они заявлялись ко мне по очереди, как к безнадежному больному в хоспис. На этом этапе своей жизни я не хотел видеть никого из них. Я и к деду перестал наведываться после одного малопривлекательного срыва. Мудрец Октавио – сторонник разумных действий и несуществующего правосудия. Он – призрак моей совести, которую я засыпал землей вместе с браслетом Каталины на нашем холме.
Родители тоже считают, что я слетел с катушек, занимаюсь саморазрушением и не понимаю, что творю. К их сожалению, понимаю. Как бы противоречиво это ни звучало, мне нужна эта переломная передышка, как раз чтобы не сломаться. И то, что для них – саморазрушение, для меня, – путь к власти над эмоциями и чувствами. Они – мои незримые помехи к новой цели.
Откидываю одеяло и, натянув вчерашние трусы, встаю с кровати. В этот же момент раздается три громких стука по дереву, и я нехотя поворачиваюсь на звук, посчитав, что блонди что-то забыла. Но это не она.
Хмурый Киллан во всем черном заполняет половину дверного проема, прислонившись к косяку. Не хватает плаща с капюшоном и косы – сошел бы за Жнеца смерти2[2]. Прожигая меня осуждением, он выдает с усмешкой:
— Привет, дружище. Или как к тебе теперь обращаться? Папа Смурф3[3]?
Неприветливо ухмыляюсь, догадавшись, какого черта лучший друг прилетел с другого континента. Родители решили действовать через него.
— Почему Папа Смурф? Такой же бородатый?
— Такой же синий.
Года полтора назад я бы вместе с ним поржал над его токсичными шутками, а сейчас мне снова… плевать. И это радует, пусть и не выражается улыбкой на лице. Обойдясь молчанием, подбираю мятые штаны с пола и влезаю в них без намека на брезгливость. С недавних пор мой режим работы не требует глаженых пиджачков и брюк со стрелками.
Размахивая остатки сигаретного дыма, Килл подходит к окну и распахивает его настежь.
— Если бы я не видел тебя стоящим на ногах, решил бы, что ты начал разлагаться, — продолжает юморить Кроу и, подперев бедром подоконник, бросает скептический взгляд на мой подбородок: — Ты бы хоть пепел с бороды стряхнул, Смурф.
Игнорируя неугомонного друга, выхожу из спальни и направляюсь в сторону душевой комнаты, слыша за спиной его шаги.
— Килл, извини, мне сейчас не до гостей, — выпроваживаю Киллана, не оборачиваясь, но закрыть за собой дверь не получается, так как он дергает ее на себя.
Лениво приподнимаю бровь, складывая руки на груди:
— Я уединиться могу, или как?
— Или как.
То ли я не успел проснуться, чтобы трезво оценить настрой Килла, то ли я не до конца протрезвел для такого энергозатратного мыслительного процесса, но через мгновение лицо друга багровеет, а затем он отводит руку, и его кулак летит в мою скулу. Непроизвольно отшатываюсь, ощутив вкус металла во рту, и это действует как спичка, брошенная в керосин: бушующее пламя разгорается мгновенно. Ему без разницы, кого сжигать своим огнем. Вот и мне сейчас похрен, кто попадет под раздачу. Киллан так Киллан.
Разозленный друг, сбросивший маску язвительной учтивости, быстро шагает вперед, готовясь нанести следующий удар, и на этот раз я опережаю, вгоняя кулак в его ребра. Мы начинаем бороться, сшибая спинами все, что попадается на пути в тесном помещении.
— Придурок! Какой же ты придурок! — разоряется Килл в паузах между взаимными тумаками. — Хорошо, что она не видит, в кого ты превращаешься!
Злорадно кривлю рот при виде крови из носа Киллана. Тот делает неожиданную подсечку, и в результате я задеваю спиной стеклянную перегородку. Ощущения не очень: как скальпелем по хребту. Но меня бодрит эта потасовка. Кидаюсь на друга, хватая за грудки, с разворота припечатываю к кафельной стене и придавливаю шею предплечьем.
— У-у, какой ты страстный, Смурф, — стебется Килл с хрипами, намекая на нашу позу, чем дико бесит.
— Ты сам начал прелюдию, — цежу я сквозь зубы, усиливая нажим на кадык. — Сдавайся и вали отсюда. И передай моим, что со мной все в порядке. Я в норме!
Киллан внезапно выдергивает шланг, отрывая его от ручной душевой лейки, и несколько раз обматывает вокруг моей шеи. Сильно обматывает, от души. Начинаю задыхаться от удавки и отпускаю Кроу, чтобы освободиться самому.
— Сдаваться – это по твоей части, разве нет? — издевается Килл, похоже, решив меня добить.
Он сцепляет пальцы на витках шланга, не давая мне продохнуть, и, взглянув влево, усмехается. До меня мгновенно доходит, какая идея пришла ему в голову, но дотянуться до говнюка не удается. Малейшее дерганье отзывается резью в горле, вымучивающем хрипение вместо отборного мата. Свободной ладонью Киллан сгребает бритвенный станок с полки и, не дав опомниться, быстрым движением рассекает пространство вдоль моей щеки.
А нет, не пространство. Кожу будто огнем опалили. Он ее хотя бы сохранил или срезал вместе с пластом двухмесячной щетины?
Друг угрожающе выставляет станок перед моим лицом. Дышит, как бойцовый бык, но не произносит ни слова. Ему и не надо. Вся рвущаяся из него ругань отражается в глазах, налитых кровью.
Проходит секунда, две, три, и меня начинает так смешить происходящее, что не выдерживаю и взрываюсь сипящим хохотом, насколько дает «ошейник» из шланга. Глаза непроизвольно закрываются, поэтому не сразу понимаю, когда шея оказывается на свободе. Меня больше никто не держит. Улавливаю только тень сбоку, и после щелчка включается потолочный душ. Ледяная вода поливает сверху, отрезвляюще хлещет по голове и плечам. Намокшие волосы удлиняются, наползая на лоб, и смех прекращается, трансформируясь в тяжелое дыхание.
Открываю глаза и вижу, что Киллан ушел. Уверен, не из квартиры. Он не отчалит, пока не добьется цели приезда.
На место мнимого веселья приходит опустошение. Поворачиваю лицо к зеркалу и тут же отворачиваюсь, встретившись со своим паршивым отражением впервые с того дня.
«Хорошо, что она не видит, в кого ты превращаешься».
Этими словами Киллан попал в точку. Отвращение к себе накрывает вместе с холодом воды, но я не двигаюсь, позволив струям омывать мое омертвевшее тело. Потяжелевшие штаны скатываются по ногам, и я стряхиваю их, испытав отвращение и к ним тоже.
«Сдаваться – это по твоей части».
Киллан ошибается. Я не сдался.
Я просто малость устал…
***
Спустя полчаса покидаю ванную, обмотав полотенце вокруг бедер. В нос врывается запах обжаренных кофейных зерен, а потом замечаю и вашингтонского «баристу», увлеченного видеозвонком с Адрианой. Увидев меня через экран, Адри расплывается в счастливой улыбке и машет ладонью.
— Ник! Как дела? Ты отрастил волосы? И что со щекой? Ты поранился?
Судя по всему, Килл не доложил ей о крутых поворотах моей жизни, как я и просил. Про «пылкую» сцену в ванной она тоже вряд ли знает, иначе не удивлялась бы пластырю на щеке. И да, я побрился. То есть добрил то, что начал Кроу.
Охренительная встреча двух друзей…
Взмахиваю ладонью в ответ и, проигнорировав вопросы Адрианы, обхожу друга, чтобы добраться до воды. У меня нет настроения на увеселительные разговоры.
Ревнивец Киллан ожидаемо отворачивает телефон от меня и, пообещав своей девушке перезвонить позже, отключается. Пока я утоляю жажду спешными глотками, Килл выгружает кружки с кофе на барную стойку и открывает холодильник в поисках еды. Он так долго в него глазеет, словно не знает, из чего выбрать. На самом деле там пусто.
Кроу раздраженно захлопывает дверцу и садится на стул. Обнаружив на дне стеклянной миски обломок крекера, сдувает с него невидимую пыль и молчком закидывает в рот.
— Как ты, вообще, попал в квартиру? — спрашиваю я.
— Меня впустила хромоногая жрица любви. У тебя новый фетиш?
Оставив без ответа очередной дебильный выпад, ставлю стакан на стол с громким стуком и интересуюсь:
— Зачем ты здесь? Только не говори, что соскучился.
Килл непринужденно отхлебывает кофе и озаряет меня мрачной ухмылкой:
— Именно это я и хотел сказать. Думал, мои обнимашки дали это понять без слов.
— Оставь свои игрища для Адри, — хмыкаю я первый раз за… за сотни дней и, сев напротив, берусь за дымящийся напиток.
— Тебе нужна была встряска. Скажи ведь, полегчало?
— Очень благородно с твоей стороны подставлять нос ради моей встряски.
— Если нужно, я и почку отдам. Одна запасная. — Друг улыбается одним уголком рта и, вынув из ноздри комок салфетки, пропитанный кровью, швыряет его в раковину.
Морщусь от этой картины.
— У меня есть мусорное ведро.
— Если ты не заметил, вся твоя квартира – теперь сплошное мусорное ведро.
— Ха. Ха. Ха, — иронизирую я с расстановкой и делаю глоток кофе, обжигая горло.
Наконец посерьезнев, Килл озвучивает главную причину приезда:
— Я не собираюсь промывать тебе мозги и отчитывать за пьянки. Слова не скажу про твой дебош в ночном клубе, засветившийся даже в светских хрониках Штатов. Кстати, цыпочки с тобой были зачетные.
Закатываю глаза, вспоминая об упомянутом вечере. Вернее, об одном из. После окончания универа Хьюго открыл ночной клуб премиум-класса, и я счел данное злачное место подходящим для временного забытья. Это казалось идеальным прощанием с собой прежним, потому что прежний высокоморальный Доминик ни при каком раскладе не сможет воплотить задуманное.
— А теперь перейдем к серьезным вещам. — Передо мной со шлепком приземляется папка, в которой я узнаю собственный бизнес-проект, связанный с производством и сбытом автозапчастей. Я защищал его в Школе бизнеса во время учебы в Вашингтоне.
— Да ну? Ты перелетел через океан, чтобы поностальгировать по студенческим временам?
На лице Киллана не оживает ни один мускул:
— Мне понравилась твоя идея еще тогда. Так что если ты не спустил все сбережения на шлюх и бухло, предлагаю заняться делом. Я в доле.
Переворачиваю первый лист, и мои глаза впиваются в написанные мной тезисы. И дело не в том, что я забыл, над чем работал, а в том, что меня осеняет мысль, которой так не хватало все это время. Задумчиво постукивая указательными пальцами по столу, откидываюсь на короткую спинку барного стула и думаю, думаю, думаю… Практически слышу скрежет шестеренок в голове.
— Пора что-то менять, согласен? — подгоняет друг, не представляя, какую услугу оказал своим приездом.
— Ты прав. Пора, — киваю я, опять потянувшись к кружке с остывшим кофе, и добавляю: — Только мы усовершенствуем этот проект.
— Предлагай.
— Мы будем производить не запчасти, а мотоциклы.
Глава 1 Вашингтон
Два года спустя
Доминик
— Кнопка, давай договоримся, — упрашиваю я пятимесячного чертенка, сидящего в высоком стуле для кормления. — Ты съешь это зеленое нечто, а я, так и быть, спою про твоего любимого старика Макдональда4[4].
На имени фермера в синих глазах вспыхивает огонек, и маленький рот с двумя передними зубами послушно приоткрывается, принимая ложку с пюре из брокколи блевотного цвета.
Только собираюсь расплатиться мычанием и кваканьем из детской песни, которая так нравится Кнопке, как она начинает дребезжать губами, разбрызгивая несъеденное. Несколько капель попадает на меня, и мой «запятнанный» вид, похоже, веселит ее похлеще пародий на фермерскую живность. На пухлых щечках появляются ямочки, намекающие на улыбку, но вместо смеха комнату наполняют напевы на детском языке.
Реакция малышки заставляет сделать редкую вещь: улыбнуться. Кривлюсь, слизнув противную каплю пюре с губы, и это действие порождает мелодичные визги с бурными взмахами руками. Накормить этого крошечного человека сложнее, чем разобрать и собрать мотоцикл.
— Знаешь, я с тобой солидарен. Это отборная дрянь.
— Ник, не выражайся при ребенке, — раздается сбоку голос Валенсии, оккупировавшей диван в гостиной с ноутбуком на коленях. — И брокколи очень полезно.
— Ты сама пробовала это дерь… Эту еду? — исправляюсь я, вовремя услышав покашливание Ленси. Зачерпываю густое зелье из банки и с наигранной угрозой выставляю ложку в ее сторону: — Ну-ка, открывай рот.
Засмеявшись, она поправляет очки в черной оправе на переносице и разводит руками:
— Я пас. Тебе дали задание накормить ее, а не меня. Вот и корми.
— Как личная помощница, могла бы и помочь.
— А я и помогаю. Если бы Лиану кормила я, ты бы не улыбался, а отправился выкуривать очередную сигарету. Считай, оказываю пассивную помощь. Скоро у тебя совсем атрофируются мышцы лица, отвечающие за проявление позитивных эмоций.
Отворачиваюсь, не опровергая ее слова. Нравоучения Валенсии для меня не новость. Как и многие другие, она не оставляет надежд увидеть ту праздничную версию, которой я был в студенчестве. Но это хорошо, что нынешняя ее не привлекает, так как те безответные чувства испарились сами по себе, без усилий с моей стороны. Это и позволило взять Ленси к себе на работу, когда она столкнулась с большими трудностями. Теперь нас вполне можно назвать друзьями, несмотря на короткую связь в прошлом и вопреки моему прежнему неверию в дружбу между мужчиной и женщиной.
Она – хороший человек, отличный юрист и по совместительству офис-менеджер в нашей с Киллом компании «KingDom», и, что немаловажно, я могу на нее положиться. Не во всем, но во многом. В частности, в том, что касается бумажной волокиты и организационных мероприятий.
А еще у Валенсии уже год как есть постоянный мужик, и это не может не радовать. У них с Фернандо недавно состоялась помолвка, заклейменная кольцом с розовым бриллиантом. С некоторых пор я начал разбираться и в этих камнях, правда, в других целях.
Возвращаюсь к попытке накормить крестницу, и этот заход оказывается удачным. Ли жует, отвлекшись на прорезыватель в своих ладошках, и я этим успешно пользуюсь.
— Кто молодец? — Победно потираю ладонями, как только банка пустеет. — Мы с тобой молодцы, Кнопка!
От моей похвалы Лиана снова довольно агукает, и я вынимаю ее из стула, чтобы перебазировать в манеж.
— Дррр, — тарахтит она, слюнявя мою щеку, и пару раз заряжает резиновой игрушкой по глазу.
— До-ми-ник, — учу я по слогам и получаю в ответ:
— Ди-ди-ди.
— Почти.
— Тебе идет, — произносит Ленси, встав рядом со мной возле манежа. — Татуированный мужественный красавец с малышом на руках выглядит как икона, перед которой хочется молиться. Подумай об этом.
— Ты стала набожной? — усмехаюсь я. — Не преувеличивай, у меня всего одно тату. И когда ты его видела?
— На снимке из городского бассейна, сделанном одной из твоих прошлых фанаток-папарацци. Он до сих пор гуляет по соцсетям.
— Какая честь.
Валенсия скрещивает руки на груди, наблюдая, как Ли молотит по клавишам детского пианино.
— Я всего лишь напоминаю об упускаемых возможностях. Из тебя получился бы замечательный отец.
Пальцы вжимаются в борт манежа, и мой взгляд находит на левом запястье два браслета, подаренные Каталиной. Не было ни дня за три с половиной года, чтобы я не вспоминал о ней.
