– Возраст, – поясняю я и осекаюсь: Арателем в прошлом моем мире я прожил двести пятьдесят семь лет, неужто тоже со стороны был таким же душнилой? – Мы не знаем, какую жизнь он прожил. Может быть, он многое потерял.
Возвращаемся в домик. Выкладываю нашу часть продуктов на стол – по сути та же гречка, тушёнка, хлеб, соль. Завтра на резервный случай заберём что-нибудь из этого с собой.
– Ты спи, – говорю Ирине. – Завтра рано встаём.
Она кивает, уходит в маленькую комнату. Я ложусь на свои нары.
Пробую набрать Грома – тишина. Петрова – то же самое.
Засыпаю под голоса иномирцев снаружи у костра – гортанные, низкие, похожие на треск камней.
Просыпаюсь, когда снаружи ещё не рассвело, но в окно уже пробивается серый свет – то самое первое утреннее просветление после ночи. Ирина в маленькой комнате возится, слышно, как скрипят доски.
– Подъём, Ирина, – говорю я в стенку. – Через час выезжаем. Не проспи. – пока связь ловит, пишу сообщение Скорбенко, чтоб прибыл и делаю контрольный звонок, чтобы разбудить, если спит.
Ирина громко вздыхает. Потом я слышу, как она переворачивается на другой бок, и говорит непривычным мне голосом – низким, вкрадчивым, почти мурлыкающим:
— Командир, ну может, повременим с этой Москвой? А? Ну его. Полежим ещё немного, разомнёмся с утречка Я тут нашла удобное положение, мне кажется, тебе бы понравилось.
Я замираю. Что-то в её интонации заставляет меня слегонца удивиться. Дамочка Ирина никогда так со мной не разговаривала. Ни даже близко к тому, ни даже в шутку, всяко, но без этого кошачьего голоса. По делу – да, с иронией – тоже бывало, но чтобы вот так
– Ирина, – говорю я, – Ты в порядке? Точно не ударялась о дерево, когда в нём сидела?
Она мягко усмехается:
– Ну что? Только представь: ты не бегаешь по рынкам, не разрываешь нити, а лежишь и никого не спасаешь. Хотя бы час. И я рядом. Греем друг друга. Без твоего вечного «не до этого».
Вот уж, пожалуй. Что и ответить тут ей. Она же, по ходу, всё это всерьёз. И ещё и с такой интонацией.
– Вставай, – говорю я строже. – Твоё «разминаться» мы оставим на потом. Когда режим не будет пытаться нас уничтожить.
Она вздыхает, и в этом вздохе – бездна разочарования:
– Всё с тобой ясно, Артём Серпов. Никакой романтики, только война, планы и гречка всухомятку.
– Я серьёзно, Ирина. Выходим через час.
– Ладно, – уже обычным голосом отвечает она. – Но ты, командир, хоть раз в жизни Ладно, молчу.
Слышно, как она шуршит одеялом, потом скрипят пружины – поднимается.
– Завтрак хотя бы будет? – спрашивает уже более бодро.
– Будет. Собирайся.
Накидываю куртку и выхожу.
Костер почти догорел. Несколько углей ещё тлеют в золе, тонкий дымок тянется вверх. У огня сидят двое сильверов – те, кто дежурили ночь. Один чинит рукоять копья: обматывает её тряпкой, туго, старательно, кусает край зубами, чтобы оторвать. Второй просто смотрит в сторону леса, не моргая.
Из домика выходит старый «Адидас». Сейчас капюшон откинут, лицо видно лучше, чем до того, и оно выглядит ещё более морщинистым.
– Доброе утро, – говорю я. – Как спалось?
Он кивает, поправляет воротник, потом долго смотрит на меня, щурится:
– Шумишь, Артём. Люди ещё спят.
– Люди уже встают, уважаемый. Солнце через час поднимется. Мне нужно пятнадцать добровольцев. Тех, кто не боится ехать в большой город.
– Пятнадцать – это много, – он чешет затылок. – Молодёжь рвётся, это да. Старики – нет. Я поговорю.
– Поговори. И рясы собери. Такие, как у тебя. Длинные, с капюшонами. Чтобы лица не видно.
Он смотрит на меня с подозрением:
– Зачем?
– Маскировка, – терпеливо объясняю. – В городе сейчас ловят таких, как вы. В рясах будете похожи на монахов. Религиозная община.
Скиталец вздыхает, разводит руками, мол, делай что хочешь, потом уходит будить своих. Начинается обычный утренний гам – иномирцы вылезают из домиков, кто стоит и озирается, кто сразу идёт к костру греться. Один сильвер протирает глаза и начинает рассказывать что-то соседу – звонко, быстро, активно жестикулируя. Краг рявкает на него – мол, рано ещё орать. Сильвер замолкает, обиженно отворачивается.
Скиталец приносит большой свёрток. Пятнадцать ряс, длинные, до пят, с глубокими капюшонами, серые и чёрные, все разного размера и состояния. Одна с дырой на локте, сквозь которую явно будет видно серебристую кожу. Другая – с тёмными пятнами, похожими на плесень. Третья пахнет так, что постирать бы, да времени нет.
Следом из-за домика выходят отобранные добровольцы. Семь сильверов – молодые и постарше, шестеро крагов, среди них тот, что вчера ломал дерево, и двое скитальцев в длинных тёмных балахонах. Крэгг, тот самый краг, который ломал дерево и помогал освободить Ирину, выступает вперёд, кивает мне – мол, я за старшего.
– Надевайте, – командую, разворачивая первую рясу. – Это ваша новая форма. Привыкайте.
Они подходят по очереди. Я помогаю каждому:
– Руки в рукава. Капюшон на голову. Застегни пуговицы, нечего сверкать серебром на солнце.
Первый сильвер – молодой, с бледной кожей и большими глазами – натягивает рясу, капюшон сползает ему на глаза. Он поправляет его раз, другой, третий, потом плюёт и оставляет так. Смотрит на меня оттуда, из-под ткани.
– Меня видно? – спрашивает неуверенно.
– Дурака из себя не строй, – отвечаю. – Поправь нормально. Ты боец, а не пугало огородное.
Второй сильвер – постарше, с более тёмной кожей – справляется лучше. Застегивается на все пуговицы, прячет руки, капюшон натягивает глубоко.
Краги, как я и ожидал, начинают ворчать. Их широкие плечи едва пролезают в рукава, ткань трещит по швам.
– Неудобно, – хрипит один из них, широкоплечий, с базальтовой крошкой на щеках. – Мне этот мешок мал. Я в нём дышать не могу.
– Дыши втянув живот, – советую.
– Я не умею, – обиженно отвечает он. – У меня нет живота, одни камни.
Крэгг застревает в собственном капюшоне. Мечется, мотает башкой, ткань трещит всё сильнее.
– Стой, чёрт тебя дери, – подхожу, хватаю рясу с двух сторон, дёргаю вниз. Голова крага выскакивает наружу с громким хлопком, будто пробка из бутылки шампанского.
– Спасибо, Артем, – выдавливает он, потирая шею.
– Терпи, друг. В Москве если будешь без этого – поднимут тревогу быстрее, чем произносится слово «иномирец».
Скорбенко подгоняет автобус ровно через час – не к самому лагерю, а к условленному месту, не доезжая. Не хотелось бы ещё до выезда шокировать его видом нашей необычной компании без грима, то есть без накидок с капюшонами, а то так и выезд сорвётся. Хотя, неизвестно, кого самому Скорбенко довелось перевозить на своём «Ритуале».
Мы уже здесь, пришли заранее. Слышу автобус ещё издалека – старый дизель тарахтит так, что земля под ногами вибрирует. Он останавливается, выпуская густой клуб чёрного дыма с запахом солярки и перегретого масла – запах, который я теперь волей-неволей буду ассоциировать с нашими авантюрами.
Скорбенко вылезает из кабины, опирается на трость, оглядывает лагерь. Спокойный, уверенный.
– Ваша братия готова? – хрипит он, сплёвывая в сторону.
– Почти. Давай поможешь с погрузкой.
– Я шофер, а не грузчик, – ворчит он, но всё равно лезет в багажный отсек, принимает наши мешки и пакеты с запасами. – Я там на заправку заезжал, пока вы тут дрыхли. Полный бак залил. Двести литров, представляешь?
– Намёк понял, будет оплачено.
– А то, – он кивает, поправляет трость. – Я человек скрупулёзный.
Иномирцы уже устраиваются внутри салона, сгружают мешки с продуктами. Замечаю, что кто-то даже прихватил свою миску и деревянную ложку.
В салоне пахнет старым кожзамом, конечно же машинным маслом и сладковатой вонью ароматизатора на зеркале заднего вида. Пластмассовый ёжик в цветочек, ёлки-палки. Я решаю не спрашивать, откуда он взялся – мало ли какая история от водителя похоронного автобуса стоит за этим ёжиком
Ещё раз окидываю взглядом наш отряд. Пятнадцать иномирцев в балахонах, краги в задних рядах, сильверы в середине, скитальцы отдельно на передних местах – все молчат, смотрят на меня.
– Раньше было «Агентство «Кодекс», – объявляю я. – Теперь – «Агентство «Ритуал». Похороним их режим.
Скорбенко качает головой, залезает за руль.
– Шутник, – бросает он, не оборачиваясь.
Глава 4
Автобус трогается. Несмотря на то, что едем по явно хреновой лесной дороге, транспорт идёт неожиданно плавно – Скорбенко, однако, ювелир, ведёт аккуратно, хоть и тачка старовата, и под нами что-то стучит и подвывает на каждой неровности. Лес за окном редеет. Сосны сменяются берёзами, потом полями, потом опять лесом, но мелким.
Через двадцать километров нас встречает первый пост. Патрульное авто поперёк дороги, как всегда двое в форме УНМА. Один с планшетом, второй с амулетом на шее – для проверки на магию.
Подходят к водительской двери. Скорбенко опускает стекло, протягивает документы:
– Автобус ритуальный. Везу тело. Инфекция – закрыто, не вскрывать, – говорит он ровно..
Патрульный заглядывает в салон – видит рясы, капюшоны, лица под ними не разобрать.
– Кто такие? – спрашивает, кивая на пассажиров.
– Монахи. Община, – Скорбенко не моргает. – Провожают усопшего. Их вера не позволяет показывать лица на похоронах.
– Лица покажите, – настаивает патрульный. – Приказ.
– Не положено, начальник, – вежливо, но твёрдо говорит Скорбенко. – Им после этого обряд заново проводить. А покойный, – он кивает в сторону багажного отсека, – из их числа был. Особо чтимый.
Нити патрульного – серые, с лёгким желтоватым оттенком. Ему лень связываться, он хочет перекурить и забыть о том, что надо кого-то останавливать и проверять. Он возвращает документы, машет рукой:
– Езжайте. Но без остановок в черте города. И чтобы к вечеру снова были за МКАДом.
– Вас понял, – Скорбенко кивает, плавно трогается.
Ирина выдыхает рядом со мной:
– Пронесло. Аж пот прошиб.
– Он сам не хотел связываться, – отвечаю. – Ритуальные автобусы – такая себе примета для патрульных. Говорят, на них, как там, весь негатив переходит от покойников. Бред, конечно, но может сработать покруче любой магии.
Следующие два поста пропускают нас вообще без остановки. На четвёртом посту патрульный с планшетом смотрит наши документы минуты две, потом спрашивает:
– А чего пассажиры молчат?
Я отвечаю:
– Обет молчания. Траур.
Он пожимает плечами и отпускает.
Через часа полтора выруливаем на МКАД и какое-то время едем в потоке фур, сквозь выхлопную гарь мегаполиса, мимо щитов с портретом Императора. Скорбенко чертыхается, крутит руль, петляет между тихоходами.
В какой-то момент он сворачивает на съезд, и автобус ныряет в промзону. Здесь всё серое: заборы, асфальт в трещинах, из которых торчат целые кусты, ангары с облупившейся краской, трубы, из которых ничего не дымит. Дорога скоро становится грунтовкой – две колеи, между ними трава.
Через десять минут он останавливается у высоких металлических ворот. Краска облезла, на одном столбе старая камера, на другом – домофон, весь в царапинах.
– Склад Новикова, – объявляю я, выходя. – Приехали.
Скорбенко сигналит – коротко, два раза. Тишина. Потом скрежет, и ворота начинают открываться, медленно, с протяжным стоном, будто их не открывали сто лет.
Пожилой сторож в телогрейке, лицо испитое, глаза цепкие, навылет. Он щурится на меня, узнаёт.
– А, тот самый, – говорит негромко. – А Борис Борисович не предупреждал.
– Борис Борисович не в курсе, – отвечаю. – Но мы свои.
Он смотрит на автобус, качает головой.
– Проходите. Старший ждёт.
