Внутри ангара – полутьма, редкие тусклые плафоны под потолком. В дальнем конце я различаю ящики, стеллажи, а на них – серебристые силуэты.
Восемнадцать сильверов. Те, кого мы когда-то сюда эвакуировали. Живы, здоровы, даже немного отъелись – у одного проступает пузо, хоть и металлическое. Сидят на ящиках, переговаривается на своём – голоса высокие, мелодичные, как колокольчики.
Из глубины выходит Старший. Нити синие, ровные, настороженный, но без враждебности.
– Артём, – понимаю я через артефакт-переводчик. – Не ждали.
– Привёл подмогу, – киваю в сторону автобуса. – Пятнадцать бойцов. Сильверы, краги, скитальцы. Разместишь у себя?
Старший смотрит на иномирцев, которые уже входят в помещение. Один краг спотыкается о порог, чертыхается. Сильвер из местных, сидевший на ящике, издаёт мелодичную трель – похоже, усмехается, но Старший бросает на него взгляд, и тот затихает.
– Место есть, – объясняет сторож. – Но чем их кормить? Борис Борисович под арестом, связи толком с ним нет. Запасы на исходе.
– Организуем, – отвечаю.
Старший кивает, командует своим:
– Освободить угол, принести подстилки.
Сильверы начинают перетаскивать ящики, кто-то подаёт команды, мелодично, будто поёт, и этот звук в бетонных стенах звучит даже неожиданно красиво.
Сторож, стоящий в дверях, кашляет, трогает козырёк.
– Вы это долго будете?
– Я сейчас уеду, – говорю. – Остальные... Надеюсь, недолго. Зависит от того, как скоро свергнем самозванца.
Он вздыхает, достаёт из кармана смятую пачку «Беломора», но не закуривает, просто мнёт в пальцах.
– Новикову, если свяжетесь, передайте: Семёныч не подвёл.
– Передам, – обещаю.
Объясняю прибывшим вкратце через переводчика:
– Здесь жить. Слушаться Старшего. Я скоро вернусь.
Краг, тот, что застревал в капюшоне, здоровенный, молчаливый, вдруг подходит ко мне, хлопает по плечу своей каменной ладонью. Это прям даже весьма ощутимо, но я не показываю вида.
– Удачи тебе, человек, – хрипит он.
– Спасибо, – хлопаю его в ответ, и это так же не менее ощутимо, не ему, а разумеется мне.
В этот момент у меня в кармане вибрирует телефон. Номер неизвестный, даже без региона. Я смотрю на экран секунду, потом провожу пальцем, подношу к уху.
– Да, слушаю.
– Артём! – Голос Петрова, сбивчивый, радостный, он почти выкрикивает в трубку, будто боится, что связь оборвётся в следующую секунду. – Слава богу, слава богу! Ты трубку взял! Я уже три часа звоню, всё без ответа, я думал, всё, конец, мы пропали, и ты пропал, и вообще – катастрофа!
Я невольно улыбаюсь – слышать его голос, пусть и паникующий, приятно. Петров – один из немногих, кто остался со мной с самого начала, и его «катастрофа» звучит почти как «я скучал».
– Петров, – говорю я, стараясь звучать как можно спокойнее, хоть и самому чуток волнительно. – Живой. Я рад тебя слышать. Вы где?
– Да мы Клавдия Петровна – он запинается. – Короче, портал Павла выбросил нас к Мещерской! Открываем глаза, и оказывается сидим мы с Клавдией Петровной в креслах, розовых таких, а перед нами княгиня в халате. И в руке бокал, какой-то коктейль с зонтиком. У нас шок, у неё тоже. Клавдия Петровна не теряется, и говорит: «Здравствуйте, извините за беспокойство, ваша милость». А княгиня спрашивает: «Вы кто?» – «А мы Петровы, это, случайно тут». Артём, это был кошмар! Я хотел сквозь землю провалиться.
Петровы? Неплохо звучит. Сразу видно, кто тут главный стратег по части легендирования.
Из динамика доносится недовольный голос Клавдии Петровны. Она явно стояла у телефона и слышала всё с самого начала.
– Это ты нас в «Петровы» записал, Лёша? Ладно, потом разберёмся. А сейчас – не привирай! Я сказала: «Простите великодушно, нас забросило порталом». Всё чинно, благородно. И никаких розовых кресел не было, кресла бордовые.
– Ну, малиновые, – поправляется Петров. – Артём, не важно. Короче, с княгиней нашли общий язык. Даже комнаты дала. Говорит, что хочет с тобой встретиться. По-моему, она не враг. У неё глаза такие... Как у всех нас, кто против этого режима.
– Хм, это интересно, – отвечаю. – Княгиня рядом? Передай ей трубку.
Слышу шуршание, возню, потом женский голос с лёгкой хрипотцой, как у человека, который только что проснулся или только что перестал кричать на прислугу.
– Княгиня Мещерская. А вы, как я понимаю, тот самый Артём Серпов, со встречи у Шереметева? Мне о вас рассказывал ваш взволнованный соратник?
– Да, я Артём, – представляюсь я. – Если верно понял, вы готовы говорить по делу.
– Я готова, – сухо отвечает она. Слышно, как она отпивает что-то. – Но не по телефону. Приезжайте. Обсудим, что делать с вашими людьми и с ситуацией. У меня здесь два лишних рта, которые к тому же утверждают, что вы их начальник.
– Они не врут, княгиня. Спасибо за приглашение, но я с ещё несколькими лишними ртами.
– Что ж, тогда привозите и остальных. Я не кусаюсь. Только иногда.
– Буду через два часа. Ждите.
Кладу трубку, поворачиваюсь к Скорбенко:
– Едем в центр. Княгиня Мещерская, особняк в Хамовниках.
Он хмыкает, барабанит пальцами по рулю:
– Артём Андреич, мы ж с тобой договаривались: одна поездка. От леса до склада. А ты меня теперь в Москву тащишь. У меня своих дел – во как.
Он проводит ребром ладони по горлу. Я усмехаюсь.
– Дела подождут. Плачу за новый рейс отдельно. И за простаивание.
Скорбенко щурится, трёт щетину.
– Заправлю полный бак, захочешь уехать – всегда уедешь.
Он молчит, вздыхает, хлопает ладонью по рулю.
– Ладно, уговорил. Но если меня там, у твоей княгини, арестуют – я на тебя в ментовке напишу.
– Не арестуют, – говорю. – Я поручусь.
Он заводит автобус.
– Так кто у нас по плану, говоришь? Княгиня? И мы туда – на «Ритуале»? Она жива вообще? Ну, бывало и хуже, я и покойников возил почётнее, чем иных живых.
– А ты хотел бы на свадебном лимузине? – усмехаюсь я.
Заглядываю ещё раз на склад.
– Вы двое, – киваю одному сильверу и скитальцу. – И ты, краг. Едете со мной.
Трое иномирцев без возражений заходят обратно в автобус. Скорбенко смотрит в зеркало заднего вида, оборачивается. Останавливает взгляд на сильвере – тот на секунду приподнимает капюшон.
– Это что ж за монахи такие? – Скорбенко усмехается, но в голосе сквозит удивление. – Серебряные? Да, я погляжу, и каменные?
– Иномирцы, – отвечаю спокойно.
– А ты всё говорил, община, община. – Он трогает щетину, качает головой. – Монахи, мол, тихие. А они, выходит, не люди вовсе.
– Не люди, – подтверждаю. – Но тихие – это правда. Ты же всю дорогу их вёз и, считай, не заметил.
Скорбенко смотрит на иномирцев, которые уже натянули капюшоны и замерли на своих местах.
– Ну да, – бормочет он. – Сидели, не дышали. Я думал, это у них обет такой.
– И обет тоже, – говорю. – В любом случае, не кусаются, и на людей не нападают, если не трогать.
– А на кого нападают?
– На тех, кто нападает первым.
Скорбенко хмыкает и выруливает со склада. Далее обратно через промзону, потом на МКАД, со МКАДа уходим в сторону центра. Движение плотное, но без пробок, вечерний час пик ещё не начался. Ни одна машина не повторяет наши манёвры – хвоста вроде нет.
Спустя полчаса сворачиваем на тихую улицу с особняками. Там, следуя навигатору, находим искомый, с табличкой «КНЯГИНЯ Е.А. МЕЩЕРСКАЯ».
Скорбенко паркует автобус у кованых ворот.
– Приехали. Княжеские хоромы.
Я выхожу первым. За забором в окнах второго этажа вижу свет. И вдруг оттуда, из-за шторы выползает нить. Тонкая, серебристо-золотая. Она тянется через стекло, через забор, через двор – ко мне. Останавливается в метре, пульсирует.
Сзади слышу шаги Ирины.
– Ты чего? – спрашивает она.
– Ничего. – Я делаю шаг к воротам. – Нас очень ждут. И не только Петров.
Набираю номер Петрова.
– Мы у ворот. Открывайте.
– Сейчас, сейчас, – отвечает торопливо.
Ворота начинают разъезжаться, медленно, со скрежетом, будто их не открывали сто лет.
Прохожу сквозь эту нить, она вдруг обвивается вокруг моей руки, как браслет. Такое я видел только у людей, которые испытывают сильное, очень сильное желание Ирина идёт следом, она, как и все другие, никаких нитей не видит, а я уже буквально чувствую её на запястье.
Дверь открывает сам Петров с таким видом, будто я воскрес. Бросается ко мне, хлопает по плечу, потом будто спохватывается, одёргивает руку.
– Артём! – он хватает меня за руку, трясёт. – Слава богу, слава богу Проходи скорее, княгиня ждёт.
Вхожу в прихожую. Высокие потолки, лепнина, зеркало в резной раме. Пахнет старым деревом и дорогими духами.
Из гостиной доносится голос Клавдии Петровны:
– соль надо на глаз, а не по книжке, Лёша никогда не понимал
И второй голос – тоже женский, с хрипотцой и усмешкой:
– У нас на кухне такая же беда. Повар француз, а соли не жалеет.
Мещерская появляется на лестнице. Спускается не спеша, будто мы у неё в гостях уже неделю. Тёмно-вишнёвое платье, шаль на плечах, волосы убраны. Нити, которые я видел у ворот, колышутся у неё возле груди, возле шеи, тянутся ко мне тонкими розовыми жгутами.
– Господин Посредник, – кивает она без улыбки, но голос мягкий. – Вы голодны?
Она подходит ближе, протягивает руку для поцелуя. Я не целую – пожимаю. Её пальцы тонкие, тёплые. Я отпускаю руку. Она улыбается.
– Проходите к столу, господин Посредник.
Я смотрю на одну, самую яркую нить, которая остаётся висеть в воздухе между нами, и понимаю, что будь на моём месте любой другой персонаж, ему отказывать княгине Мещерской в гостеприимстве будет не только невежливо, но и опасно.
– Благодарю, княгиня, – отвечаю я. – Но сначала дело.
Она замирает на секунду. Потом кивает и поворачивается к двери.
– Как скажете. Пойдёмте в кабинет. Там никто не помешает.
Она ведёт меня по коридору мимо гостиной, мимо лестницы, в дальнее крыло. Открывает тяжёлую дубовую дверь. Внутри – небольшой кабинет: письменный стол, два кресла у камина, на стенах портреты предков. На столике у окна графин с тёмной жидкостью и два бокала.
Мещерская проходит к креслу, садится, поправляет платье, жестом приглашает меня напротив.
– Здесь нас не услышат. Говорите.
– Княгиня, – начинаю без прелюдий. – Вы сказали, что готовы говорить по делу. Я ищу базу. Надолго.
Она молчит, водит пальцем по подлокотнику.
– И сколько вас в итоге?
