Сергей Измайлов "Данилов. Тульский мастер 3"

— Что? — Гришка насторожился. Он уже научился читать мои паузы, словно опытный следопыт следы на снегу.

— Увидишь, — я позволил себе загадочную улыбку, от которой Гришка всегда напрягался. — Совсем скоро, если не боишься, конечно.

— Я? — помощник хмыкнул, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на опаску. — Да я ничего… А чего бояться-то?

— Скоро узнаешь, — я хлопнул его по плечу. — А пока пойду-ка я в подвале поработаю.

Гришка посмотрел на меня с явным сомнением, но спорить не стал, слишком хорошо знал мой характер.

Я спустился по крепкой лестнице вниз и присел на деревянный ящик, чувствуя, как внутри нарастает то самое нетерпеливое желание, которое не давало мне покоя последние дни. Желание попробовать снова. Сделать то, что не получилось с Феликсом тогда.

Новоприобретённая магия слияния. Создание настоящего, работающего голема.

В углу, где хранились мои запасы, уже ждали материалы: два мешка синей глины от Колчина, металлические детали: прутья, полосы, готовые шарниры из старых запасов. В отдельной шкатулке лежали кристаллы-проводники, готовые выполнить свою роль в предстоящем эксперименте.

— Значит, так, — пробормотал я, разминая пальцы. — Лепим зверушку.

Скульптор из меня был, прямо скажем, неважный. Да, я и в прошлой жизни проектировал живые механизмы, а не создавал художественные образы, но здесь и сейчас приходилось осваивать и это ремесло.

Я взял кусок глины, смочил руки водой из ведра и начал работу, погружаясь в процесс с головой. Пальцы скользили по податливому материалу, словно вспоминая давно забытые движения. Сначала каркас. Металлические прутья я согнул, придавая им форму позвоночника и рёбер. Металл послушно поддавался моим рукам, будто знал своё предназначение. Потом ноги, длинные и тонкие, как у Монькиного щенячьего тела. Потом голова.

И вот с головой вышло особенно коряво. Я пытался придать ей сходство с собакой, но получалось нечто среднее между волком, медведем и плодом больного воображения.

— Ну да ладно, — подумал я, — главное же не внешность, а суть. Скульпторов тут нету, есть только один маг-инженер.

Часа через полтора передо мной стояло нечто, отдалённо напоминающее Моню. Будь Моня собран из металлолома и глины пьяным кузнецом в тёмном подвале. Я оглядел своё творение со всех сторон и хмыкнул.

— Назовём тебя Големособакой, — решил я. — Или просто Галя. Для краткости.

В специальное углубление в голове, а я решил поэкспериментировать и вставил кристалл не в грудь, как планировал изначально, а прямо в череп, я поместил один из подготовленных обсидиановых осколков. Он сел плотно, как влитой, словно был создан именно для этого места.

Оставалось самое главное, оживить эту конструкцию.

Я отошёл на шаг, прикрыл глаза и начал концентрироваться. Ритуал был мне уже знаком, мы несколько раз отрабатывали его с Вольским. Теория, практика, снова теория, снова практика. Профессор гонял меня по всем аспектам, пока каждый жест, каждое движение воли не стало отскакивать от зубов.

Сначала я почувствовал глину. Она отозвалась привычным теплом, мягкостью, податливостью. Потом металл, такой холодный, но послушный, готовый принять мою волю. Потом кристалл, что пульсировал ровно и спокойно.

Я впустил в себя эфирные потоки, невидимые обычному глазу, но пронизывающие всё вокруг. Я направлял их, закручивал в спирали, вплетал в глину, в металл, в кристалл.

— Давай, — прошептал я. — Просыпайся.

Тишина. На миг мне показалось, что ничего не выйдет, что я снова переоценил свои силы, что глина слишком сырая, металл слишком железный или что кристалл подобран неправильно, но…

Глазницы голема внезапно начали светиться. Тонкие, едва заметные лучики света брызнули из пустых впадин, осветив небольшую часть стены перед собой призрачным голубоватым сиянием. Галя шевельнулся. Дёрнул головой, повёл ею из стороны в сторону, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя.

Я замер, боясь дышать. Галя сделал шаг, неуклюжий, тяжёлый. Потом второй. Потом третий. Он повернул голову в мою сторону, и лучи из глазниц упёрлись мне прямо в лицо.

— Ну здравствуй, — тихо произнёс я. — Добро пожаловать в команду.

В груди бурлила смесь восторга, усталости и гордости. Получилось! Пусть уродливо, пусть неуклюже, пусть голова сидит на плечах кривовато, а ноги слегка подкашиваются, но получилось!

Я создал жизнь. Настоящую, пусть и искусственную. Я дал этому миру то, чего в нём не было минуту назад.

— Матерь божья… — раздался за спиной тихий голос.

Гришка стоял на лестнице, в его глазах читался немой ужас. Я даже не заметил, когда он появился, видимо, услышал шум и не утерпел, спустился. Лицо у него было белое, как снег, глаза были вытаращены, а руки мелко тряслись.

— Ты чего? — удивился я. — Я тебя даже не услышал.

— Да я выручку спустился убрать, — выдохнул Гришка, не сводя взгляда с голема. — А тут такое…

— Это Галя, — представил я. — Наш новый сторож.

— Галя… — повторил Гришка севшим голосом. — Она… оно… живое?

— Живее многих, — я хлопнул голема по глиняному боку. Тот слегка покачнулся, но устоял. — Не бойся, своих не трогает. Правда, Галя?

Голем моргнул, точнее, свет в глазницах на секунду погас и зажёгся снова. Я решил считать это знаком согласия.

Гришка перекрестился, и пробормотал что-то невразумительное. С трудом достав это создание из подвала, я осознал, что у нашего нового «сотрудника» есть одна существенная особенность. Не недостаток, а так, скорее, специфическая черта.

Днём, когда мастерская работала в обычном режиме и народ постоянно толкался туда-сюда, держать его на виду было решительно невозможно. Представьте: заходит солидный заказчик обсудить партию товара, а на него из угла светятся два голубых глаза и шевелится глиняная морда. Я думаю, в лучшем случае он бы просто выбежал на улицу и больше никогда не появился. В худшем, заработал бы инфаркт прямо на месте.

— Придётся тебе, дружище, в ящике сидеть, — сказал я Голе, указывая на сколоченный Митькой здоровенный деревянный короб. — До вечера.

Галя, кажется, не обиделся. Он послушно забрался внутрь и затих. Я накрыл ящик мешковиной, оставив небольшую щель для воздуха, хотя воздух ему и был без надобности, но привычка дело такое.

Зато вечером в кузнице начиналось настоящее представление.

Стоило мне снять мешковину и открыть ящик, как Галя выбирался наружу и начинал своё патрулирование. Мерным шагом, не быстро, но неуклонно он обходил помещение по периметру, заглядывая во все углы, останавливаясь у дверей, прислушиваясь, вернее, делая вид, что прислушивается, к ночным звукам.

Моня сначала отнёсся к нему с подозрением. Ещё бы, какая-то глиняная скотина шастает по его территории. Но уже через пару дней они как-то поладили и даже играли. Вернее, играл Моня. Он носился вокруг Гали кругами, заливисто лаял, пытался подначить того, но голем оставался невозмутим. У него были другие задачи.

Я сидел на лавке, пил чай и наблюдал за этой парой.

— Гриш, ты только посмотри, — кивнул я на Галю, который замер у окна, подсвечивая улицу голубоватым сиянием. — Не спит, не ест, не устаёт. И не боится. А даже если в него кто стрельнёт или топором ударит, ему хоть бы хны.

— А какой-то особой пищи ваше детище требует? — осторожно поинтересовался Гришка.

— Требует, — кивнул я. — Но нечасто. И не так, чтоб сложно, но мне придётся периодически подпитывать его и, ясное дело, не колбасой или щами.

Я посмотрел на тёмные переулки за окном, где мог прятаться кто угодно: от пьяных головорезов Хромого до профессиональных «гостей» с дорогими папиросами. Теперь они не застанут нас врасплох. Теперь у нас есть Галя.

“Добро пожаловать теперь к нам в гости, господа хорошие, — мысленно усмехнулся я. — Только предупреждаю заранее: экскурсии не проводятся, сувениры не выдаются, а обратно могут вернуться не все”.

Я допил чай, потрепал Моню за ухом и отправился домой. Только ночи у меня были не заняты и относительно спокойны.

Глава 6

Утро, встретившее меня не тёплыми солнечными лучами, а противной и мелкой моросью, постепенно «исправлялось». И теперь туман стелился по булыжной мостовой, съедая очертания домов и делая привычный город зыбким и чужим.

Я сидел на облучке телеги, рядом с Гришкой, в который раз за последний час прокручивая в голове план на сегодня. Ярмарка «Город мастеров» была не просто базаром, куда съезжается вся Тульская губерния. Это была витрина, смотр для каждого мастерового, где репутация (а с ней и доход) могли как резко подскочить, так и разбиться вдребезги.

Площадь перед собором предстала перед нами во всей своей многоликой красе, едва мы миновали арку Старых торговых рядов. Она не просто шумела, а именно что гудела, как растревоженный улей, куда засунули палку.

Ряды сколоченных наспех, но крепких дощатых лавок и палаток тянулись вдоль соборной ограды, забирали влево, к реке, и уходили вправо, теряясь в переулках. Над всем этим великолепием стоял пар, смешанный с запахами, от которых у нормального человека голова могла пойти кругом, а у голодного заставить броситься к ближайшей лавке с продуктами.

Мелькали праздничные платки, картузы, котелки, форменные фуражки приказчиков. Где-то надсадно кричал зазывала, расхваливая глиняные свистульки: «Купи птичку-свиристель, будет светлым новый день!». Рядом, перекрывая его, зычный бас завлекал к оружейникам: «Стволы тульские ладные, на всю Россию знатные!»

Мы пробирались в кузнечный ряд. Гришка правил лошадью с таким видом, будто всю жизнь только и делал, что возил товар по ярмаркам. Парни: Митька, Женька и Сиплый, сидели сзади на ящиках с товаром, тихо переругиваясь и пытаясь разглядеть знакомые лица в толпе.

Наш стенд нашли сразу. Столяра, как и обещал Гришка, постарались на славу. Да и место оказалось на удивление бойким, аккурат на пересечении двух проходов. Соседями справа оказались старики-кузнецы из Заречья, разложившие топоры и подковы, а слева стоял бойкий парень с самоварами, начищенными до такой степени, что в них, как в зеркало, глядеться можно было.

— Ну, Алексей Митрофанович, как вам? — Гришка спрыгнул с облучка и с гордостью обвёл рукой строение, над которым и они с ребятами корпели последние дни. — Не стыдно будет перед людьми?

Я оглядел стенд. И правда, ладно сколотили. Высокий, чуть наклонный прилавок из свежих досок, пахнущих смолой. За ним стояли удобные стеллажи, где ребята разложили коробки с нашими изделиями. По центру находилась хитроумная вращающаяся конструкция, придуманная Митькой: на ней были закреплены петли, задвижки, небольшие замки. Подходи, крути, смотри с любой стороны. С краю поставили основательный верстак с тисками, в круг разложили необходимый инструмент, но не для красоты, а для дела. Если потребуется показать, отремонтировать или подогнать что, всё будет под рукой.

— Достойно, Григорий. — Я хлопнул его по плечу. — С такими хоромами не только торговать, самого генерал-губернатора встречать можно.

Я отошёл в сторону, чтобы оценить общую картину. Народ прибывал. Уже не одинокие прохожие гуляли по рядам, а целые семьи, компании, солидные купцы с приказчиками. Кто-то уже торговался у гончаров, кто-то примерял сапоги у сапожников.

Наш стенд постепенно обрастал любопытными. Сначала подходили просто поглазеть, потом появились и те, кто задавал вопросы. Я встал за прилавок, приготовившись к бесконечному повторению одного и того же.

Мужик в картузе, с окладистой бородой, долго вертел в руках замок с секретом.

— И что ж, никак не вскроешь, говоришь?

— Попробуйте, — усмехнулся я. — Если откроете без ключа, замок ваш даром.

Мужик хмыкнул, поковырялся, даже ножиком попытался поддеть язычок, но всё было бесполезно.

— Хитро. — Сказал он, качая головой. — Ну а цена, поди, ещё хитрее?

— Цена обычная, — я назвал ему отнюдь не сногсшибательную цифру. — Просто работаем качественно, да и лишнего не берём.

Мужик отошёл, но вернулся с ещё одним, и они уже вдвоём принялись с интересом рассматривать наш ассортимент.

Я отвечал на вопросы, показывал, как работает тот или иной механизм, давал подержать в руках инструмент. Рядом крутился Митька, подавал образцы, сверкал глазами, гордый, что стоит у такого важного дела. Гришка, надев свой лучший фартук с эмблемой «Молот и шестерня», стоял чуть поодаль и зорко следил за порядком, готовый в любую минуту прийти на помощь.

Публика глазела, цокала языками, но пока не спешила ничего у нас заказывать. Да мы и не торопили. Цель на сегодня была скорее не сорвать куш, а запомниться. Чтобы человек, которому понадобится надёжная вещь, вспомнил: «А был там, в кузнечном ряду, молодой мастер с чудными замками. Говорят, вот его вещи точно на века». Сарафанное радио, оно подороже любой рекламы.

К полудню солнце наконец-то пробило пелену облаков, и ярмарка заиграла совсем иными красками. Засверкали начищенные бока самоваров, заблестели клинки у оружейников, заискрились разноцветные платки и ленты.

Я стоял за прилавком, ощущая, как в груди разливается странное, давно забытое чувство. Не просто удовлетворение от проделанной работы, а что-то большее. Я был частью этого пёстрого, шумного, пахнущего тысячей запахов мира. Я не прятался, не выжидал, а строил свою жизнь сам, кирпичик за кирпичиком. И сегодняшний день был аккурат одним из таких кирпичиков.

Краем глаза я следил за толпой. Где-то там, среди этого людского моря, мелькнуло знакомое лицо... Но я отогнал мысль, показалось, наверное. Однако за работой я и правда не оставляю времени на личное.

Я как раз объяснял какому-то бородатому мастеровому, почему наш кронштейн выдержит тройную нагрузку, когда краем глаза уловил в толпе движение, которое заставило сердце пропустить удар.

К нашему стенду приближалась группа. Впереди, чуть рассекая людской поток тяжёлой, уверенной походкой, шёл дородный мужчина в дорогом сюртуке тонкого сукна, с тростью из морёного дуба с серебряным набалдашником. Лицо холёное, с аккуратно подстриженной бородкой, глаза умные, цепкие, аккурат из тех, что привыкли оценивать всё вокруг как товар. Купец первой гильдии, без сомнения. А рядом с ним... Анна.

Она была в светлом платье с кружевной отделкой, в изящной шляпке с широкими полями, из-под которой выбивался локон волос. Она держалась с достоинством, но я заметил, как её пальцы чуть сжали ридикюль от волнения. Наши взгляды встретились на секунду, и в этом мгновении промелькнула искра, но она тут же отвела свои глаза, соблюдая приличия.

Я запнулся на полуслове. Бородатый мастеровой удивлённо крякнул:

— Молодой человек, вы чего замолкли? Я ж не понял ничего про закалку.

— Простите, сударь, — я мотнул головой. — Давайте я потом объясню подробнее. Видите ли, сейчас немного занят.

Мужик хмыкнул, но отошёл, бросив взгляд на подходящую компанию.

Группа остановилась у стенда. Купец окинул взглядом наши изделия, но не бегло, а внимательно, по-хозяйски. Анна стояла чуть позади, и я поймал себя на том, что безотрывно смотрю на неё. Пришлось сделать усилие, чтобы перевести взгляд на её… отца?

— Чем могу служить, господа? — начал я официально, но тут Анна чуть заметно улыбнулась, и я сбился и слегка кивнул ей.

Она ответила лёгким наклоном головы, но не проронила ни слова. Купец же мгновенно уловил этот наш обмен взглядами. Он резко повернулся к дочери, приподняв вверх бровь:

— Дочка, вы знакомы?

В его голосе, на удивление, не было строгости, скорее спокойное любопытство. Но я почему-то ощутил, как под ложечкой похолодело. Вот так сюрприз, не так я планировал знакомиться с её родителями.

— Мы учимся в одном университете, папенька. — Анна слегка покраснела, но голос её прозвучал совершенно спокойно. — Алексей Митрофанович... — она сделала крошечную паузу, — один из самых необычных наших студентов. Профессор Вольский ставит его в пример на семинарах.

Я чуть не поперхнулся. Вольский, и другим ставит меня в пример? Но виду не подал, лишь скромно опустил глаза.

Её отец, теперь я знал это наверняка, Михаил Кузьмич Серебряков, тульский купец, владелец многих мануфактур, посмотрел на меня с новым интересом. Взгляд его стал чуть мягче, но остался оценивающим.

— Вот как? — протянул он. — Сам Вольский? Значит, не зря мы к вам подошли. А я уж думал, что это дочку в кузнечный ряд потянуло.

Анна вспыхнула, открыла рот, чтобы возразить, но в этот момент сзади раздалось громогласное:

— Михал Кузьмич! Сколько лет, сколько зим!

Мы все невольно обернулись. К нам, широко улыбаясь, шагал Новиков: грузный, седой, с лицом, изрезанным морщинами, и глазами хищной птицы, которые, несмотря на возраст, смотрели остро и зорко. Рядом с ним семенил человек в очках с толстыми стёклами, прижимая к груди потёртый портфель. Одет второй был скромно, но добротно, очевидно, что не бедствует, но и не шикует.

Новиков подошёл, довольно улыбаясь и протянул распахнутую Серебрякову пятерню ладонью вверх, которую тот с удовольствием пожал и улыбнулся, видно, и правда старые знакомые.

- Утра доброго хорошему человеку! - басовито прогудел Новиков. — А я тебя ещё в ткацком ряду заприметил, думаю, дай-ка подойду, проведаю. Ты что же, тоже на нашего самородка пришёл поглядеть?

— Да вот, дочка привела. — Серебряков ухмыльнулся, поправляя сюртук. — Говорит, талантливый молодой человек.

— Талантливый? — Новиков хохотнул. — Да он не талантливый, он гениальный! — и, не дожидаясь ответа, обернулся ко мне: — Алексей Митрофанович! А я вас ищу. — Он кивнул на очкарика: — Вот, Павел Иванович, инженер из Петербурга. Специально приехал на ярмарку, да, видать, не зря. Я ему как раз рассказывал, как вы мою лебёдку за пару дней починили, пока они там всё сметы рисовали да чертежи строили.

Инженер, названный Павлом Ивановичем, робко выступил вперёд, поправил очки и произнёс тихим, слегка скрипучим голосом: