Айрин Лакс "Прости, но будет больно"

Прости, но будет больно
Айрин Лакс

В девятнадцать она рассмеялась ему в лицо, когда он пообещал научить её всему.

Через два года он стал тем, без кого она не могла дышать.

Он не тот, кого выбирают. Он тот, от кого не уходят.

Тимур Кантемиров — партнёр и должник отца Ники.

Человек с холодными глазами стал тем, кто взял на себя все тяготы и подарил счастье.

Ника верила в их счастье — одно на двоих, пока не узнала, что Тимур причастен к смерти отца.

Она решает мстить, не зная, что стала лишь орудием мести.

«Прости. Но будет больно», — сказал он на помолвке.

Он ни разу не соврал. Она ни разу не услышала.

Их настоящая история начинается там, где у других — финал

Айрин Лакс

Прости, но будет больно

Пролог

Я бежала за ним по снегу, оставляя кровавые следы.

Бежала и не верила, что бегу.

Он как-то давно, словно в другой жизни, где я ещё умела смеяться ему в лицо, сказал: ты ещё сама за мной побежишь.

Я тогда фыркнула. Сказала: не дождёшься!

А теперь я бежала.

Бежала, разбивая ступни в кровь.

Следы расцветали за мной по снегу алыми маками.

Сбитое дыхание раздирало горло, снег под ступнями уже не холодил, потому что ступни я перестала чувствовать где-то у ворот.

Босиком.

В одной его рубашке, той самой, которую он как-то бросил мне, уходя: на, помни, чем пахнет твой воздух.

Я тогда швырнула её в стену. А сейчас бежала в ней.

Он был впереди. На шаг, на полшага, на расстояние, которое я никогда не могла сократить, сколько бы ни разгонялась.

Маэстро. Хищник. Тот, кто научил меня всем правилам игры, кроме одного — как из этой игры выйти.

Глупая девочка хотела переиграть его на его же поле.

Глупая девочка проиграла ещё до того, как сделала первый ход.

— Ты без меня дышать не сможешь, — сказал он мне однажды, спокойно, без нажима, но с обещанием, от которого внутри что-то ёкнуло сладко и замерло.

— Мне такие, как ты, никогда не нравились, — ответила я и поверила себе.

А потом лежала на полу в его пустой квартире и кашляла так, что едва не выплюнула лёгкие.

Задыхалась. Цеплялась за паркет ногтями, как будто пол мог меня спасти и чем-то помочь. Не помог, я задыхалась, воздуха не было.

Был только запах его рубашки и понимание, тупое, бьющее под рёбра: он не соврал: я не могла без него дышать, я без него — вообще теперь ничего не могла.

Сволочь.

Он не соврал ни в одном слове.

И я бежала за ним по снегу не потому, что сдалась.

Я бежала, чтобы сказать ему это в лицо.

Я бежала за ним.

И задыхалась.

Всё, как он говорил.

Всё, до последней запятой, до последнего хрипа в горле — он расписал мне это наперёд, а я слушала и улыбалась, как улыбаются дети страшным сказкам: жутко, но не про меня же.

Не про меня?

Про меня.

— Постой! Стой...

Голос сорвался. Снег глотал слова раньше, чем они долетали до его спины. Он не обернулся. Не сбавил шаг.

Хлопнула дверь, взревел мотор — он ударил по газам так, будто за ним гнались не я, а все его демоны из прошлой жизни, и он наконец-то решил от них навсегда оторваться.

Фары полоснули по сугробам и ушли.

Я осталась стоять босиком посреди дороги, в одной его рубашке, с поднятой рукой, то ли угрожая ему вслед, то ли прося чего-то у пустой ночи. Рука дрожала.

Снег падал так медленно, будто висел застывшими комками в воздухе.

Он же говорил.

Он много чего говорил.

Говорил, когда смеялся мне в шею: ты сейчас храбрая, потому что не знаешь, как это будет.

Говорил, когда я в первый раз ушла: вернёшься. И я вернулась.

Говорил, когда наливал мне вино и смотрел поверх бокала: я не тот, кого выбирают. Я тот, от кого не уходят.

А когда надевал кольцо на палец — тогда я уже сдалась, тогда я уже знала, что проиграла и сама протянула ему руку, — он наклонился и сказал тихо, только мне, под музыку и чужие тосты:

— Прости. Но будет больно.

Я засмеялась.

Я. Засмеялась.

Поцеловала его в уголок рта и прошептала в ответ что-то дерзкое, не помню, что именно. Что-то про то, что я и сама умею делать больно, что ещё посмотрим, кто кого, что-то такое, чем глупые девочки отвечают на приговор, принимая его за комплимент.

Он. Говорил.

Я. Не поверила.

А теперь стояла на пустой дороге, и кольцо на пальце было тяжелее, чем вес всех ошибок и вины, лёгшей на плечи.

Он не просто ушёл, он забрал самое ценное, вырвал моё сердце из груди, и это было только начало ада…

Глава 1

Скучнее, чем сегодня в доме отца, было только на защите курсовой. Там хотя бы можно сидеть, и никто не подходил пожимать руку, повторяя одни и те же избитые фразы.

Сегодня мой отец, Глеб Михайлович Седов, отмечает шестидесятилетие.

Это значит, что весь его мир целиком ввалился в наш дом и теперь дышит коньячными парами, рассказывает друг другу анекдоты, которые устарели еще десять лет тому назад.

Мне тоже полагается быть рядом. Отец улыбается, представляя меня.

— Вероника, моя дочь.

Иногда, когда я пытаюсь улизнуть в сторону, он подзывает меня:

— Дочь, подойди.

Дочь-дочь-дочь.

От этого слова уже мозоль должна быть там, где язык стукается о зубы.

Дочь подходит, дочь улыбается, дочь выслушивает, как отец нахваливает, дочь выслушивает ответные комплименты уму и красоте, потом говорит «спасибо, мне очень приятно!»

— Запомни, важный человек. Очень, — говорит отец.

Так — он говорит почти про каждого!

Скука, от которой хочется умереть.

— Почему не отпраздновать в ресторане?

— Люди старой закалки приглашают в рестораны партнёров, а в дом зовут тех, кто особенно близок.

— То есть, в ресторане не будет праздника?

— Будет. Но там будут все эти люди плюс ещё круг лиц. Немного, дополнительно человек сто-сто двадцать, — небрежно говорит отец и вдруг вспоминает. — Ты заказала себе платье в ресторан?