Она рухнула на камень рядом со мной. Мешок на верёвке стукнулся о щебёнку.
Я сразу взглянул на её руки. На левой ладони были сорваны два ногтя — безымянный и мизинец. Кровь сочилась из розовых лунок и текла по пальцам, смешиваясь с каменной пылью в бурую кашицу. Ногтевые пластины остались где-то на стене, вмятые в трещину, в которой Кара держала себя и мешок на одной руке.
— Ничего, — сказала она, глянув на ладонь. — Мелочи.
Внизу, у подножия южного пика Зубов, появились первые тени Прилива.
У нас почти не осталось времени.
Я схватил два камня из пролома и понёс к входу. Кара поднялась с площадки, вытерла кровь с левой ладони о робу и уставилась на запад:
— Рик… Это даже… Не знаю… Красиво.
Она своё дело сделала — мой черёд.
Вывалил из мешка принесенные Карой кровавые шматы.
Быстро прощупал скользкие куски мяса привыкшими пальцами. Нашёл желудок, желчный пузырь и два комка шерсти с параанальными железами внутри.
Вырезать ничего не стал — просто накрыл всё это тряпкой и с силой раздавил плоским камнем. Ткань мгновенно пропиталась бурой, зеленоватой жидкостью.
Запах ударил в нос так, что желудок мгновенно скрутило спазмом. Это была невыносимая, тошнотворная вонь тухлого мяса, едкой кислоты и концентрированного мускусного ужаса, который гончая выбросила в момент гибели. Химическая атака в чистом виде. Кисло, горько и резко.
Вышел за стену, присел у входа снаружи и начал натирать камни мокрой тряпкой. Мазал щедро. Каждый квадратный сантиметр камня у входа должен был кричать любому зверю проходить мимо.
Потом вернулся внутрь и протянул тряпку Каре.
— Руки, шея, волосы, — сказал я. — Везде, где кожа открыта.
Кара взяла тряпку, поднесла к лицу и отвернулась. Плечи дёрнулись — короткий рвотный спазм, который она подавила. Запах бил в нос и оседал на языке, и даже мне слегка поплохело.
— Рик, — выдавила она сквозь зубы. — Я воняю как мёртвая собака.
— В этом и смысл, — ответил, забирая тряпку и натирая собственное тело.
Через секунд тридцать от меня пахло так, будто я провалялся неделю в звериной норе. Желудок подкатил к горлу, но я проглотил кислый комок и продолжил мазать — за ушами и на запястьях. Каждый открытый участок кожи!
Затем выжал из тряпки остатки жидкости из раздавленных желёз и размазал по стене у входа — последний слой поверх всего остального.
Быстро развернул шкуру. Это был кошмар кожевника. Кара вырвала неровный, изорванный по краям лоскут, едва дотягивающий до метра в длину. На полу расстилать было нечего — материала хватало только на «занавеску», и то впритык. Посередине зияла дыра от сорвавшегося ножа.
— Прости, — хрипло выдохнула Кара. — Я… я не смогла аккуратнее.
— Ты справилась получше мужика. Не нужно себя винить, — ответил я. — Работаем с тем, что есть.
Мы повесили шкуру на вход. Из-за рваных краев она не закрывала проем полностью — в правом нижнем углу осталась дыра размером с голову, а прореху посередине мне пришлось затыкать собственной скомканной робой, густо вымазанной в крови.
Для любого хищника, который сунет нос к расщелине, здесь пахло мёртвой гончей, а не людьми.
Оставалось последнее.
Мы забрались внутрь. Я поправил кривые края шкуры и проверил, плотно ли сидит моя окровавленная роба в центральной прорехе. Из-за нехватки материала занавеска висела внатяг, но свою функцию выполняла. Изнутри расщелина превратилась в тёмную нору, пропахшую кровью и звериным страхом.
Кара села на пол, прижала перевязанное запястье к животу и привалилась к стене. Я устроился у входа, прижав глаз к щели между шкурой и камнем.
Гул земли уже шёл через всё тело — вибрация превратилась в ощутимую тряску.
Прилив подходил к Зубам.
Глава 5
Первых дрейков я увидел через щель, когда последний свет заката ещё тлел на горизонте.
Они бежали поодиночке — тяжёлые приземистые туши с задранными гребнями и бурыми потёками крови на ногах. Твари не оглядывались — бежали, как от пожара, слепо и прямо, и каждый был сам по себе. Я потянулся к системе, когда ближайший промелькнул в полосе обзора.
Дрейк.
Эволюционный индекс: G.
Пульс: 160.
Частота дыхания: 48.
Дрейки — падальщики, мелкие хищники нижнего яруса пищевой цепи. Прилив гнал их первыми, потому что они бежали от всего, что бежало за ними.
— Дрейки, — тихо сказал я сестре. — У них кровь на лапах — видимо, давили друг друга.
Кара лежала в темноте с закрытыми глазами. Она ничего не видела — только слышала мой голос и гул земли.
За дрейками бежала какая-то мелочь. Десятки низких и быстрых теней, которые мелькали в полосе обзора слишком быстро для Анализа.
Я успевал ухватить контур, но система не реагировала за те доли секунды, которые тень оставалась в поле зрения. Мелкие хитиновые звери Раскола, шестиногие и восьминогие, с плоскими панцирями и длинными сегментированными хвостами — кракелюры, или что-то похожее на кракелюров, только крупнее и быстрее. Они катились по равнине сплошным живым ковром, перехлёстывая друг друга. Хитин щёлкал о хитин, создавая сухой трескучий шум, похожий на звук горящего хвороста.
Потом появился промежуток. Пустая полоса равнины шириной в сотню метров, на которой ничего не двигалось. Тишина длилась секунд двадцать.
— Мантикоры, — выдохнул я, когда следующая волна появилась в полосе обзора.
Эти массивные твари шли по одной. Каждая мантикора занимала пространство, в которое влезли бы три дрейка, и двигалась размеренным тяжёлым шагом, не применяя крылья — словно копили силы перед атакой на город. Хвосты с ядовитыми шипами покачивались в такт шагам.
Анализ: ???
Недостаточный уровень Зверолова.
Зараза.
Между мантикорами выдерживалась дистанция в двадцать-тридцать метров, и ни одна не приближалась к другой. Одиночные хищники, которые шли в одном направлении.
— Их штук десять, — сказал я Каре.
— Нас не чуют? — спросила она из темноты.
— Вроде нет.
И снова промежуток. На этот раз длиннее — метров двести пустой равнины.
Потом из сумерек выкатилось то, чего я не видел ни в «Яме», ни в библиотеке.
Длинные извивающиеся тела, похожие на огромных многоножек — метра по четыре в длину, с десятками коротких суставчатых лап и панцирем из блестящих чёрных пластин, которые ходили ходуном при каждом движении. Головы плоские, безглазые, с широкими ротовыми щелями, из которых выплёскивались раздвоенные языки.
Они ползли по камню, как живые бронированные шланги.
Панцирный полоз.
Эволюционный индекс: G.
Панцирный полоз.
Эволюционный индекс: F.
Панцирный полоз.
Анализ: ???
Недостаточный уровень Зверолова.
Их изучение позволило мне понять кое-что о системе. Судя по всему, я видел лишь информацию о самых слабых рангах тварей — G и F. А вот все остальные были мне недоступны.
— Черви, — тихо сказал я. — Десятка полтора. Не шевелись.
— Не шевелюсь, — донеслось из темноты, и голос у Кары был таким тихим, что я едва расслышал.
Полозы волной протащились мимо Зубов — куча тел, которые двигались параллельно друг другу. Их безглазые головы поворачивались из стороны в сторону, считывая вибрацию земли.
В этот момент мой внутренний калькулятор невольно сошел с ума. Я смотрел на этот живой бронированный поток и видел не смертельную угрозу, а упущенную прибыль колоссальных масштабов.
Если железа скорпикора стоит два золотых, то сколько стоят эти глянцевые панцирные плиты? А яд мантикор, мирно шагающих чуть впереди? Мимо моей скалы прямо сейчас маршировали десятки тысяч золотых монет, целая экономика Южных Островов, перебирающая сотнями лап. И я ничего не мог с этим сделать, кроме как сидеть в вонючей норе и надеяться не сдохнуть.
Они прошли. За ними был ещё один промежуток, а потом появились василиски.
Я узнал их по силуэту — в библиотеке были именно такие рисунки. Тело твари походило на классического ползучего василиска. Вот только шея была длинная и змеиная, увенчанная головой с костяным гребнем.
Они бежали стаями по трое. Движения были рваными и дёрганными — резкие рывки, остановки, вращение головы и снова рывок. Нервные, опасные твари, которые атаковали всё, что двигалось.
Анализ даже смысла использовать нет — силёнок не хватит, но я и без него видел, что у них стрессовый разогрев.
Одна тройка василисков пробежала прямо под Зубами. По длинным шеям прокатывались волны мускульных сокращений, от которых чешуя вставала дыбом. Они пронеслись мимо за четыре секунды и исчезли на востоке.
Я следил и комментировал, Кара слушала — мы превратились в наблюдательный пост.
Потом в полосе обзора появилась тень.
Что-то очень большое остановилось у подножия Зубов, прямо под нашей площадкой. Было видно лишь часть — длинная шея, уходящая вверх и исчезающая за краем обзора. Тёмная шкура была покрыта чем-то блестящим — чешуёй или пластинами, которые отливали в лунном свете маслянистым глянцем.
Тень принюхивалась.
Потом шея поднялась. Голова повернулась и посмотрела вверх — на нашу стену, точно на карман расщелины.
Я перестал дышать и вжался лбом в холодный камень.
За моей спиной, в темноте, Кара тоже замерла. Она почувствовала моё напряжение через тишину, которая стала абсолютной.
Прошло десять секунд. Тело молодого мальчишки рефлекторно хотело затрястись, а сердце — сорваться в галоп, выдавая нас с головой.
Но тут я понял, что совершенно не чувствую страха. Скорее азарт охотника, который сейчас проверял — правильно ли он всё рассчитал.
Мозг хладнокровно отрезал панику. Пульс оставался ровным, как у спящего. Я просто перестал дышать.
Двадцать секунд. Тень внизу не двигалась и считывала. Разбирала запахи на слои: камень, пыль, кровь, едкая желчь, желудочный сок, секрет паники и шкура гончей.
Искала то, что не принадлежало зверю.
Мои глаза слезились от напряжения — я боялся моргнуть.
Наконец, тень опустила голову. Медленно, тяжело, как корабль, который разворачивается в порту. Ноздри закрылись. Лапы переступили по камню, и тёмная туша двинулась дальше — на восток, к городу, вслед за остальными.
Я выдохнул, контролируя каждый миллилитр воздуха.
— Сработало, — прошептала Кара.
— Да.
Мы замолчали. Прилив продолжал идти мимо Зубов — новые волны теней, новые силуэты, новые голоса в общем рёве, который заполнял равнину от горизонта до горизонта. Но ни одна тварь больше не останавливалась у нашего подножия.
Гул земли нарастал и стихал волнами, как прибой.
К полуночи основной фронт прошёл, и за ним потянулся хвост.
Отставшие и медлительные.
Раненый дрейк с рваной раной на боку, который ковылял, припадая на переднюю лапу. Скорпикор без правого жвала — обрубок торчал бурым обломком, и из него сочилась мутная гемолимфа. Гончая с перебитой задней лапой, которая тащилась на пяти оставшихся, и сломанная конечность волочилась за ней по камню, оставляя тёмный след.
Последствия давки — твари, которые столкнулись, подавили и порвали друг друга в тесноте стада, несущегося к стенам.
Кара подползла и легла рядом, прижавшись ко мне плечом — тоже хотела видеть.
