— Они сражаются, — сказала Кара.
— Стены держат. Город стоит уже сотни лет, стены рассчитаны на Прилив. Но ты права, что-то внутри пылает.
— Такого никогда не было, — тихо сказала Кара. — Никогда.
Мы замолчали и слушали далёкий набат, пока колокола не превратились в простой фон, к которому привыкаешь.
— Завтра спускаемся, — сказал я. — равнина пустая. Гончая, которую мы искали, убежала от стаи и Прилива. Может вернуться на территорию, когда всё утихнет. Стайные звери после потрясения возвращаются к знакомым местам — это базовый инстинкт.
— А если не вернётся?
— Поищем следы.
— Ты видел, сколько тут следов? — с сомнением протянула сестра.
— Ну мы же не сдадимся, так? Тропа в город закрыта. А если он падёт… Что ж, значит мы найдём способ убраться с острова.
— Не впервой, — с грустью сказала Кара, кивнула и взглянула на свои руки.
— Так, — я перехватил сестру за плечо. Потянулся к её мешку и достал один из трёх стеклянных флаконов, купленных у Варга. — Пей.
Кара посмотрела на густую красноватую жидкость так, будто я предлагал ей яд.
— Ты сдурел? — прошипела она. — Это лечебное зелье. Одно стоит как половина нашей жизни! Рик, мы в пустошах. Оно для серьёзных ран. У меня просто связки потянуты и ногти сорваны. Само заживет.
— Не настолько оно и дорогое. Пол жизни — это если по два медяка зарабатывать. Так что давай-ка… Если завтра мы встретим отставшую от стаи тварь, ты не сможешь нормально держать меч, — жестко отрезал я, не убирая флакон. — Оставишь это на меня? Твои руки сейчас — наш единственный боевой ресурс. Пей.
Она упрямо сжала губы, глядя на бутылёк с жадностью нищего, которого заставляют выбросить золото.
— Кара. Это не трата. Это инвестиция в то, чтобы мы вернулись в город. У тебя охота впереди! Открывай рот, я сказал!
Она выдохнула через нос, размотала бинт, выхватила флакон левой рукой, зубами вырвала пробку и залпом влила в себя содержимое. Скривилась — зелье пахло так себе.
Я не сводил с её рук глаз, внимательно наблюдая, как работает местная магия на живой ткани.
Эффект пошёл через десять секунд. Никакого чуда из сказок, яркого света и феи-крёстной, мать их… Это была агрессивная, форсированная биология.
Метаболизм Кары скакнул вверх — кожа на лбу мгновенно покрылась испариной, грудная клетка тяжело заходила от участившегося дыхания. Зелье работало как мощнейший катализатор клеточного деления.
Опухоль на правом запястье начала спадать прямо на глазах — порванные микроволокна связок стягивались, синяк желтел и рассасывался, унося свернувшуюся кровь обратно в лимфоток. На левой руке, где были сорваны ногти, кровь закипела и мгновенно запеклась.
Саднящее мясо ногтевого ложа покрылось плотной полупрозрачной пленкой. Полноценные ногти не отросли, но открытая рана закрылась надежной мозолистой тканью. Больше не воспалится и не будет кровить при хвате.
Я кивнул своим мыслям. Значит, зелье базового уровня не творит чудеса из ниоткуда. Оно просто ускоряет естественную регенерацию в сотни раз, сжигая внутренние резервы организма на построение новых клеток.
Кара покачнулась. Её глаза остекленели. Ускоренный метаболизм сожрал последние крохи энергии.
— Меня… сейчас вырубит, — заплетающимся языком пробормотала она.
Сестра на четвереньках отползла вглубь кармана и рухнула на щебенку. Тело включило аварийный режим, намертво отключая сознание для завершения восстановительных процессов.
Я закрыл глаза и мысленно вернулся к больному дрейку.
Система выдала цифры, но диагноз всегда ставит врач. Начал крутить симптомы, соединяя их в физиологическую цепь — это не давало мне покоя.
Итак, некроз, ткань стремительно отмирает. Но почему пульс пятьдесят два при температуре под сорок? Это клинический нонсенс. Жар обязан разгонять сердце, заставляя его качать кровь быстрее для охлаждения. А тут мотор глох.
Потеря ориентации в пространстве… Токсин? Паразит?
Что-то давило на нервную систему зверя, блокируя проводимость импульсов к сердцу, и одновременно сжирало его заживо снаружи. Это походило на раздел из учебника по паразитологии, который я зубрил на третьем курсе. Страница с фотографией овцы, или козы, или… нет, не вспоминалось. Местная, магическая природа Раскола исказила симптомы до неузнаваемости. Образ мелькал и ускользал.
Когда-нибудь я вспомню, что это было. Или найду ответ в библиотеке, если библиотека выстоит после этой ночи.
Внимание! Проведён первичный анализ патогенеза.
Получено опыта: + 150.
Получен уровень: 8.
Навык «Ветеринар Юга» заблокирован. Требуется анализ.
Сон как рукой сняло. Я уставился на сообщения. Значит, Система поощряет не только дрессуру. Она в принципе платит за любое понимание мира, связанное с местной фауной.
Навык «Ветеринар Юга» вроде как требовал улучшенный анализ, хорошо, это понятно. Как понятно и то, что сейчас я свободные очки вбрасывать не буду. Вдруг эти же очки потребуются мне на навык «Ветеринара»?
Стоп. А что, если мне нужно что-то проанализировать, и навык откроется лишь в этом случае?
Анализ (G)(Очков вложено — 1). Прогрессия: 285/400.
Система не давала мне правильный ответ…
Я закрыл глаза и попытался уснуть.
Глава 6
Утро встретило нас ветром, который пах серой и падалью.
Спуск занял куда меньше времени, чем подъем, но вымотал остатки сил. Мы закрепили за скальный зубец спасенную Карой веревку и спускались перехватами, упираясь ногами в камень. Ладони горели, стертые о жёсткое плетение, а икры дрожали от перенапряжения.
Последние три метра я просто съехал на одних руках и тяжело спрыгнул на камни подножия.
Кара приземлилась рядом, глухо выдохнув.
Равнина выглядела так, будто по ней прошла война.
Туши тварей лежали группами и поодиночке — тёмные бугры на сером камне, застывшие в позах, в которых их настигла смерть. Два дрейка в десяти метрах от стены — один на боку, с задранной головой и раскрытой пастью, второй ничком, с подвёрнутыми лапами. Дальше — мелкие хитиновые твари, раздавленные в давке фронта, расплющенные в серо-бурые лепёшки, от которых торчали обломки панцирей и суставчатые лапы. Гончая с переломанным хребтом — та самая, с перебитой задней лапой, которую я видел в хвосте Прилива. Не дошла.
По тушам уже работали падальщики.
Мелкие хитиновые жуки облепили мёртвых зверей копошащимися бурыми коврами. От каждой туши доносился сухой непрерывный треск — сотни надкрыльев щёлкали, создавая звук, похожий на шипение жира на раскалённой сковороде.
В воздухе висел запах разложения.
Я подошёл к ближайшей туше дрейка — мысль сработала на автомате, раньше, чем додумал. Привычка из Ямы. Любая мёртвая тварь — это ресурсы.
Нагнулся и осмотрел. Брюшина вскрыта — кто-то уже выгрыз внутренности, и из рваной дыры в боку торчали обрывки кишечника, облепленные жуками. Железы вырезаны или сожраны. Когти на месте, но потрескались — падальщики добрались до суставов и подгрызли сухожилия.
Шкура изодрана в трёх местах, непригодна.
Перешёл ко второй туше. То же самое. К третьей…
— Мрази… — процедил я сквозь зубы и пнул труп.
Падальщики Прилива работали быстро и жадно, и ничего не оставили.
Я присел на корточки и раздавил одного жука рукоятью меча. Жёлтая гемолимфа брызнула на камень, издав резкий запах аммиака. Твари способны переваривать магические железы и хитин высших монстров.
Значит, их собственная кислота или панцири для алхимиков могут стоить не меньше, чем-то, что они сожрали. Я сделал в уме зарубку: если выживем и вернемся в город, нужно узнать цены на падальщиков. В Яме мусора нет, есть только неумение его продать.
— Пусто? — спросила Кара.
— Кое-что есть, но у нас дела поважнее. Через день-два от туш останутся только кости.
Мы прошли к тому месту, где лежала наша гончая — та, которую Кара разделывала перед подъёмом. Туша тоже была ободрана. От гончей осталось серое обглоданное тело, похожее на выброшенный мешок.
У нас совсем не было еды — лишь немного воды, которую удалось сэкономить.
Я закинул мешок на плечо и повернулся к западу, откуда пришёл Прилив.
— Идём, — сказал я.
Кара поправила меч на спине, подтянула лямку своего мешка и зашагала рядом.
На второй час пути я заметил, что сестра слабеет, что было неудивительно. Столько времени без еды, зелье, несколько спусков и подъёмов…
Кара никогда не жаловалась, это было вбито в неё глубже, чем умение держать меч. Но тело говорило за неё. Шаги стали короче. Дыхание участилось. Левая рука всё чаще касалась живота — бессознательно давила пустоту в желудке ладонью, как будто это поможет.
Оно и понятно — моих сил тоже не хватало.
— Сядь, — сказал я.
— Я в порядке.
— Кара, пожалуйста. Сядь.
Она зло посмотрела на меня и молча уселась на плоский камень у тропы.
В зарослях сухого колючего кустарника что-то шуршало и пищало. Я прислушался — мелкая возня, быстрый топоток лапок по камню, тихий писк. Грызуны или ящерицы, мелкая живность, которая пряталась от Прилива в норах и теперь выползала обратно. Что-то такое и поймала та молодая сука-гончая.
— В кустах мелкая дичь, — сказал я. — Сиди тут. Поймаю.
Кара открыла рот, но я уже забрал сеть из мешка и пошёл к кустам.
Идти нужно тихо. Ступня ставится на внешний край, потом перекатывается внутрь, и вес переносится плавно, без удара пяткой. Колени чуть согнуты, центр тяжести низко, дыхание через нос.
Новое тело охотно слушалось этого ритма.
Первый грызун выскочил из куста через пять минут — серое плотное тельце размером с крупную крысу. Местная разновидность, которую я не встречал — плевать, потому что важен только белок.
Я замер. Грызун принюхался к камню, на котором лежал край сети — его нос дёрнулся, усики затряслись. Два шага к сети, ещё один.
Рванул свой край — сеть захлопнулась, и грызун забился в складках, пища и царапая хитин когтями.
Быстро свернул шею — чисто, без мучения.
За следующие тридцать минут поймал ещё четырёх. Никакой магии, только чистая биология и знание. Мелкие грызуны инстинктивно избегают открытых пространств — они всегда бегут вдоль стен или камней, прижимаясь к ним усами, чтобы чувствовать габариты укрытия. Я просто находил естественные сужения между валунами на их тропах и клал сеть туда. Они сами влетали в ловушку, слепо доверяя своим инстинктам.
Через сорок минут на расстеленной тряпке у ног Кары лежали пять плотных, жирных тушек.
— Нужен костёр, — попросил я. — сложи сухие ветки из кустарника.
Кара собрала охапку, а я высек огонь кремнём из мешка о хитиновую пластину. Искра появилась с третьего удара, пошла тонкая струйка дыма и, наконец, — маленькое жадное пламя, которое вцепилось в сухое дерево и затрещало.
Насадил тушки на заточенные хитиновые обрезки и выставил над огнём. Запах горящей плоти ударил в нос. Желудок одновременно скрутило от тошноты и от голода. Что тут скажешь, голод победил с разгромным счётом.
Мы делили каждую тушку.
Кара ела первую так, как привыкла — будто боялась, что её отнимут. Она рвала зубами горячее мясо с костей, почти не жевала и глотала кусками, обжигая горло. Жир тёк по подбородку, и она вытирала его тыльной стороной ладони, не прерываясь.
Меня она не слушала.
Я ел медленнее — нужно давать желудку время на переваривание после голодовки. Маленькие куски, долгое пережёвывание, глоток воды между каждым третьим куском.
После второй тушки Кара замедлилась, а после третьей — выдохнула, откинулась спиной к камню и закрыла глаза. Руки перестали дрожать.
— Это можно есть вечно, Рик. Спасибо.
— Получше изысканного мяса Варга, а? — я подмигнул.
— Оставим две?
— Да, на вечер.
Я завернул две оставшиеся сырые тушки в кусок ткани и убрал в мешок.
— Идём?
Мы забросили мешки на плечи и двинулись дальше на восток, к территории, где до Прилива бродила молодая гончая-одиночка.
