Постепенно дыхание Голгофского восстанавливается. Он хочет продолжить опыт, но ситтер и фасилитатор убеждают его завершить сессию и отдохнуть.
– Надо хорошо выспаться, – говорит на ломаном русском фасилитаторша. – Вы отдали всю энергию за ваш день. Спать, спать! Заряжай батарейка.
Голгофский поднимается и идет в свою комнату. Его ноги трясутся. Фасилитатор права – у него достает сил только на то, чтобы принять душ и забиться под одеяло.
Всю ночь ему снятся необыкновенно яркие сны, продолжающие увиденное. Описанию видений прошлого посвящено множество страниц. Рискнем ужать их до одного абзаца: Голгофский видит сцены из средневековой феодальной жизни, где сам он – то военачальник в латах, сражающийся бок о бок с девой, сжимающей белый стяг, то пышно разодетый богач, сорящий деньгами и услаждающий себя самыми экзотичными способами, то кающийся узник, чью жизнь обрывает петля…
К утру, после множества криков, пароксизмов и падений с кровати, Голгофский уже знает имя прекрасной девушки, сражавшейся рядом с ним.
Это Жанна д’Арк.
Он знает также и свое собственное имя: сир де Рэ, маршал Франции, аристократ, сподвижник Орлеанской девы – и один из самых страшных злодеев, которых видело человечество.
* * *
Голгофский не слишком-то верит во множественность жизней (хотя и не отрицает такую возможность). Он, скорее, реинкарнационный агностик – ему свойственно ироничное отношение к вопросу, замечательно выраженное в набоковской цитате:
«Я терпел даже отчеты о медиумических переживаниях каких-то английских полковников индийской службы, довольно ясно помнящих свои прежние воплощения под ивами Лхассы…»
Даже амбассадор холотропного метода Гроф подчеркивал, что следует быть крайне осторожным – не всякое яркое и необычное переживание можно считать проблеском памяти о прошлых жизнях. Но в видениях Голгофского есть что-то, не дающее ему успокоиться и забыть про случившееся, сочтя его просто галлюцинацией.
Что именно? Голгофский пытается объяснить:
«Достоверность ощущения. Когда я глядел на крестьян, я видел их как свой добрый люд… Я чувствовал себя сеньором… Я ощущал себя христианином… И это были не просто мысли, это были фундаментальные константы другой реальности…»
Из этой маловразумительной характеристики понятно лишь то, что переживания Голгофского были интенсивными и яркими. На следующий день он не возвращается к опыту. Ему, как он признается сам, страшно. Он берет на память кристалл, который держал в руке во время своего трансперсонального прорыва, и просит скопировать игравший во время сессии плейлист.
Без всяких преувеличений, он потрясен и хочет понять, что произошло на самом деле. Поэтому перед тем, как продолжить погружения (метод уже понятен), Голгофский тратит несколько дней, выясняя, что человечество знает о реинкарнациях наверняка.
Разумеется, после такого зачина он тащит читателя в дебри справок. Еще две сотни страниц. Постараемся преодолеть их по возможности быстро.
Сама вера в перевоплощения, выясняет Голгофский, стара как мир и не сводится ни к одной конкретной культуре. В Древней Индии она была ключевой в индуизме, буддизме и джайнизме. О перерождении знали пифагорейцы и платоники (особенно орфисты). Пифагор утверждал, что душа проходит через череду тел, включая животных, а Платон в диалогах говорил о перерождении душ для дальнейшего обучения.
Принято считать, что христианство отвергало идею перерождения – но гностические христиане первого-третьего веков считали, что душа может возвращаться к земной жизни, пока не обретет гнозис.
Даже в лурианской Каббале шестнадцатого века была концепция «гилгул»: душа рождается заново для исправления ошибок прошлых жизней или выполнения духовной миссии. Эзотерические и алхимические традиции Средневековья, опирающиеся на античную мысль, говорят о том же самом.
Вера эта вовсе не связана с каким-то общим корнем: у примитивных племен Африки и Америки тоже существуют представления о возвращении души.
Но есть ли у нас доказательства реальности подобного феномена?
Естественное поле поиска – тибетский буддизм, где множество практических вопросов основано на вере в перерождения. Голгофский, однако, сохраняет скепсис.
«Тибетская лавка недорогих чудес», как выражается наш автор, не вселяет в него большого доверия. «Если на идеях реинкарнации построен механизм передачи статуса и власти, – пишет Голгофский, – наивно думать, что в эту область не просочится вездесущая человеческая природа. Поэтому совершенно правы китайские товарищи, требующие от будущих тулку перерождаться по предварительной записи и строго в административных границах КНР, а не в охотничьих угодьях МИ–6 и ЦРУ – или не претендовать на подобный титул. Как говорил когда-то по схожему поводу Петр Первый, если иконы вдруг заплачут маслом, зады попов заплачут кровью.
Спорное на наш взгляд суждение, но Голгофский уже нашел кейс, который не просто заинтересовал его, а захватил целиком. Он уделяет ему больше семидесяти страниц, так что и мы немного на нем задержимся.
Дхаммаруван – буддийский монах с Шри-Ланки – родился в 1968 году и с возраста в два-три года стал спонтанно рецитировать сутры Трипитаки на языке пали. Он вспоминал их постепенно, предупреждая родителей, что «надвигается» новый текст, а потом начинал читать – или, скорее, протяжно петь. Родители записывали декламацию на магнитофон.
Записи дали послушать ученым монахам, в том числе и высокообразованным европейцам (в монастырях Шри-Ланки такие есть) – и выяснилось много любопытного.
Во-первых, язык пали, на котором мальчик пел, был чрезвычайно точным и чистым («лучше, чем у большинства монахов», отметил один из наблюдателей). Во-вторых, тексты из Трипитаки, которые он начитывал, отличались от современных канонических версий такими нюансами и деталями, что их не смог бы подделать даже ученый.
В-третьих… Сама манера рецитации была отчетливо древней, сильно отличающейся от того, как сутры читают сегодня. Дхаммаруван не бубнил монотонно, как современные монахи. Как мы уже сказали, он скорее пел.
Когда Дхаммаруван подрос, он стал вспоминать, что в пятом (!) веке был монахом-рецитатором. Так называли людей, главной задачей которых было заучивать Палийский канон наизусть – и декламировать его по разным поводам (именно так передавалось учение первые пятьсот лет после смерти Будды). Это, как можно догадаться, была непростая работа, требовавшая постоянных усилий памяти.
Древний монах-рецитатор, жизнь которого вспомнил мальчик, приехал на Шри-Ланку вместе с известным буддийским ученым Буддагосой, написавшим канонический трактат по медитации. Вспоминая прошлую жизнь, Дхаммаруван указал на несколько существовавших в древности локаций, что подтвердили археологи.
В двенадцать лет Дхаммаруван потерял способность рецитировать сутры в древней манере – став монахом, он начал читать их так же монотонно, как остальные.
Это действительно уникальный случай – и, главное, совершенно необъяснимый. Можно было бы допустить, что ребенок был наделен уникальной памятью, услышал декламацию буддийского канона по радио и запомнил его. Но отличия его версий от современных редакций таковы, что делают подобное невозможным.
Пение маленького Дхаммарувана, записанное его родителями, легко найти в сети – и Голгофский проводит несколько вечеров, вслушиваясь в его дрожащий трогательный голос. Это очень красиво и действительно непохоже на обычную рецитатцию.
«От этого пения веет такой аутентичной древностью, что душа замирает в восторге и ужасе, – пишет Голгофский. – Это магнитофонная запись, сделанная во времена гибели Рима – и воспроизведенная сегодня…
«Пятый век – уже упадок изначального буддизма, примерно тысячелетний его порог. Если привести грубую аналогию с христианским календарем, это где-то взятие Константинополя крестоносцами. Учение деградировало – уже распространяется куда более доступная и эффективная для сбора донатов Махаяна. Пение Дхаммарувана, возможно, показалось бы декадентским тому, кто слышал, как рецитировали сутры во времена первых соборов…»
Подобные пассажи делают рассуждения Голгофского немного комичными. Однако именно здесь, как нередко бывает с нашим автором, он роняет жемчужину подлинного прозрения.
«Слушая Дхаммарувана, – пишет Голгофский, – понимаешь: чтобы пережить эффекты и состояния, обещанные Буддой практикующим его науку, следует увидеть мир строго в терминах древнего учения. А оно дошло до нас на языке пали. Это относится к четырем благородным истинам, восьмеричному пути, взаимозависимому возникновению и так далее. Но палийские слова – особенно из духовного лексикона – не имеют точных современных соответствий. Каждое из них объясняется абзацем текста, иногда довольно длинным. Мы имеем дело совсем с другой глоссировкой (увязкой, так сказать, языка и мышления).
«Если мы хотим, чтобы древний ключ открыл замок нашего ума, надо сначала понять, где именно находится замочная скважина, и как она устроена. Наши грубые проекции, основанные на современных языковых заменах, увы, не работают. Даже хуже – они посылают взыскующих просветления в ложном направлении…
«Монахи, занимающиеся глубокой практикой, не случайно изучают язык пали и стремятся понять древние инструкции в оригинале. Причина проста: многие термины – например, «ведана, сукха, пити», которые переводят сегодня как «чувство», «счастье», «радость» и так далее – связаны с другими семантическими полями. Их адекватного перевода на сегодняшний ньюспик просто не существует…
«Это, если выражаться языком Кастанеды, забытое «описание мира», делающее возможным недоступные нашей эпохе эффекты восприятия и маршруты точки сборки. Даже простая медитация, где собственное тело переживается как динамическая совокупность четырех элементов, не похожа ни на что из того, чему учит современность…
«То же, кстати, касается и других сакральных текстов. Например, мусульмане знают, что подлинный Коран – лишь тот, что был провозглашен на языке Пророка. Переводы не имеют подобного статуса и не дают аутентичной связи с Откровением…»
Интереснейшая связка мыслей.
Для нас, однако, важно только то, что наслушавшийся Дхаммарувана Голгофский из реинкарнационного агностика превращается в энтузиаста. Он уверен, что реинкарнация возможна (хотя некоторые теоретические неясности у него остаются). Сомнения по поводу собственных переживаний уходят.
Дхаммаруван был монахом-рецитатором, жившим в пятом веке. Голгофский – Жилем де Рэ, жившим в пятнадцатом.
Пуркуа па?
* * *
Конечно, первым делом наш автор изучает весь доступный исторический материал о своем предтече («редко где, – отмечает Голгофский, – это слово так уместно…»). Сперва он фиксирует основные вехи чужой жизни.
Жиль де Рэ, родовитый французский аристократ, родился в 1404 году. С 1415 года он воспитывается дедом по матери, крупным феодалом Жаном де Краоном. В 1420 году Жиль женится на богатой наследнице Катрин де Туар, что добавило ему земель и замков. В то время взрослели рано – уже в 1423 году начинается его военная карьера. Он участвует в крупных битвах против англичан, а в 1429 году становится соратником Жанны д’Арк.
В мае Жиль участвует в снятии осады Орлеана (именно этот момент и вспомнился Голгофскому во время первого холотропного опыта), а уже в июле присутствует на коронации дофина в Реймсе.
«Кстати, – замечает Голгофский, – в фильме Люка Бессона про Жанну д’Арк есть фактическая неточность: когда дофин представляет Жиля де Рэ Жанне, он называет его маршалом Франции. В это время Жиль был просто одним из королевских капитанов, маршалом он стал только после Реймса…»
Голгофского не проведешь.
В 1431 году Жиль де Рэ участвует в неудачном штурме Парижа. После казни Жанны д’Арк англичанами в конце мая он отходит от активной службы.
В 1432 году умирает его дед, и Жиль де Рэ начинает тратить свое огромное состояние на безумную, невероятную по тем временам роскошь, алхимию и оккультизм.
В следующие несколько лет он продает многие из своих земель и замков, чтобы добыть денег на свои траты. На продажу его земель введен королевский запрет, но Жиль ухитряется обойти его.
В 1439 году он продюсирует (по-другому не скажешь) самую дорогую в истории того времени постановку – мистерию в Орлеане. Таким образом, Жиль де Рэ – первый в истории Франции мега-шоураннер (он к тому же бесплатно кормил зрителей, поэтому принимали его перформанс хорошо).
Его финансовое положение продолжает ухудшаться, и в мае 1440 года он совершает непростительный по тем временам поступок: во главе отряда нападает на церковь и похищает духовное лицо (поводом был имущественный спор об одном из проданных им замков).
Он арестован. Осенью того же года его судят в Нанте и приговаривают к смерти. 26 октября он казнен.
Что касается отношений Жиля с Жанной д’Арк, он не был ей близким другом – сначала просто охранял ее со своим отрядом головорезов по приказу дофина, потом сражался бок о бок с ней в ключевых битвах с англичанами.
«Англичане, – думает Голгофский, – опять англичане…»
Читатели, знакомые с конспирологическими построениями Голгофского (он склонен видеть гадящую англичанку даже в бездействии кратовских коммунальных служб), вполне могут решить, что нутряная англофобия нашего автора растет аж из пятнадцатого века. Соблазнительная гипотеза – но не будем пока торопиться.
Жиль был весьма близок к королю, но после 1431 года их отношения охладели (некоторые даже называли это опалой). Известно, что Жиль де Рэ был храбрым воином и командиром. Он искренне ненавидел англичан, с которыми воевал всю жизнь; они отвечали ему тем же – но не видели в нем той мистической силы, какой обладала Жанна.
Таков общий рисунок странной жизни Жиля.
Однако этот список дат и событий упускает из виду главное. Как говорил Светоний: «До сих пор речь шла о правителе, далее придется говорить о чудовище…»
Сказка «Синяя Борода» – история, известная благодаря французскому писателю Шарлю Перро, опубликовавшему ее в 1697 году, через два с половиной века после смерти Жиля де Рэ.
В ней рассказывается о богатом дворянине с синей бородой. Он внушает страх окружающим своей экстравагантностью. Ходят слухи о его пропавших женах. Он женится на молодой девушке; та переезжает в его замок. Муж вручает ей ключи от всех комнат, но строго запрещает открывать одну из них.
Любопытство берет верх, девушка открывает запретную комнату и обнаруживает там тела прежних жен Синей Бороды, убитых им. Ключ, однако, оказывается волшебным и выдает ее поступок Синей Бороде. Тот уже готов лишить девушку жизни, но ее спасают братья, убивающие синебородого маньяка.
«Существует распространенная гипотеза, связывающая эту сказку с Жилем де Рэ, – пишет Голгофский. – Преступления де Рэ происходили в Бретани, где позже записаны устные версии сказок, сложившихся в историю Синей Бороды. Бросается в глаза мотив запретной комнаты (главный в сказке), странная синяя борода (банальная в левых прогрессивных кругах, но не слишком-то обычная для средневековой Европы) и тема ключа, следящего за своим обладателем… Тоже рановато для Средних веков – и интересно…»
Сказки эти до сих пор рассказывают в Бретани обученные и финансируемые французским министерством культуры старухи. Вполне вероятно, что в них действительно отразилась история страшного средневекового маньяка – хотя как раз своих жен он не трогал.
Если выражаться нашим языком, Жиль де Рэ – серийный убийца. Местом его зверств были принадлежащие ему замки: Машкуль, Тиффож, Шантосе – и некоторые другие локации. Перед казнью Жиля обвинили в тяжелейших преступлениях: убийствах детей, содомии, ереси и колдовстве. Он полностью признал вину.
Демонов сир де Рэ призывал для получения богатства. С какого-то момента эта надежда стала, так сказать, его главным бизнес-планом, что несколько романтично звучит даже для XV века.
Преступления начались после смерти Жанны д’Арк и завершения активной военной карьеры (Жиль участвовал в нескольких кампаниях, но без прежнего задора). С 1432 по 1440 год он замучил огромное число детей, в основном мальчиков из крестьянских семей (но были и девочки). Возраст его жертв колебался от 7 до 18 лет.
Конечно, Жилю помогали вассалы и слуги – они заманивали малышей, ищущих работы или милостыни. Некоторые жертвы были рекрутированы в качестве «пажей». Способов похищения было множество: Жиль, например, лично отбирал мальчиков-хористов (их он, однако, не убивал).
Детей насиловали и жестоко убивали (протоколы допросов нельзя читать без омерзения и ужаса). Тела сжигали в огромных каминах, топили в выгребных ямах, просто складывали в пустующих комнатах и башнях. Части детских тел использовали в алхимических ритуалах и для вызова духов.
Сколько было жертв?
Вот слова, прозвучавшие на светском суде:
«…поименованный сир похитил сам или с помощью слуг множество детей – не десять и не двадцать, а тридцать, сорок, пятьдесят, шестьдесят, сотню, две и более, так что в точности не счесть».
В обвинительном акте церковного процесса (церковный и светский суды следовали друг за другом) было сказано, что Жиль де Рэ «убил или велел убить сто сорок детей, а то и более, девочек и мальчиков».
В этих «не счесть» и «а то и более» – вся суть средневековой юриспруденции. Голгофский некстати вспоминает свой диалог с таксистом у Курского вокзала:
– За сколько доедем до Кратово?
– А *** его знает, – сплевывает таксист.
– Столько у меня нет, – подводит итог Голгофский и идет искать возницу со славянской внешностью.
Возможно, неуклюжей шуткой автор хочет разрядить жуткую атмосферу, возникающую при описании зверств французского маршала.
В убийствах Жилю помогали слуги Пуату и Анрие – они дали подробные показания на процессе.
«Сир де Рэ наслаждался, глядя на отрезанные детские головы, – рассказал Анрие, – показывал их мне и Пуату, вопрошая, какая из них является прекраснейшей – отрубленная только что, вчера или позавчера…»
По этому признанию мы можем судить о кошмаре, окружавшем высокородного монстра. Мало того, что он обезглавил ребенка, вторая детская голова лежит в его покоях со вчерашнего дня (обычно он совершал преступления в уединенных личных апартаментах – такие были у него в каждом большом замке), а третья – аж с позавчерашнего.
Жиль де Рэ убивал не только мальчиков, но и девочек – последних обычно в тех случаях, когда его шайка не могла найти в окрестностях замка очередного мальчишку.
Это не чьи-то извращенные фантазии – таковы реальные протоколы.
Мы не будем приводить подробные описания этих зверств – клиническая картина ясна. Трудно представить себе монстра, способного на такие преступления. И тем не менее, он реально существовал – и был полностью изобличен.
Конечно, исчезновения детей были замечены. И всем было ясно, кто за этим стоит. Но правила средневекового мира делали сеньора практически неуязвимым; в конце концов Жиля прижали не за многочисленные детоубийства, а за то, что он нарушил феодальную иерархию, ворвавшись с вооруженными людьми в церковь, и взял в заложники слишком заметного церковного функционера (причиной был чисто имущественный спор).
Если бы не эта дикая выходка, он мог бы остаться безнаказанным. Его развлечения были чрезмерны в своей массовой кровавости – но их общий гедонистический тон отнюдь не противоречил нравам тогдашней элиты.
«Можно подумать, – констатирует Голгофский, – что мы попали в какую-то Англию двадцать первого века, где власть годами не может ничего сделать с гнездом бандитов и насильников по политическим причинам…»
Голгофский, как мы видим, все еще рядится в тогу беспристрастного историка и социолога. Он продолжает свои англофобные выпады даже после обнаружения их пренатального корня – но внимательный читатель чувствует, что автору не по себе.
Причина ясна.
Каково это – понять, что ты был когда-то одним из самых страшных убийц человечества? Даже если это был не совсем ты?
Сохраняется ли на переродившемся ответственность за содеянное в былых существованиях? Сложный вопрос.
Главная проблема в том, что Голгофский не помнит ни одного из страшных преступлений, в которых Жиль де Рэ покаялся перед смертью.
Зато ему вспоминается много деталей французского феодального быта XV века. Битвы и пиры, куртуазные похождения (Жиль позволяет себе очень многое, но не совершает описанных в протоколах патологических убийств, которые мог бы вспомнить Голгофский). Ни одного из страшных преступлений, в которых он покаялся перед смертью, Голгофский не видит.
Есть, однако, воспоминания, которые трудно объяснить: Жиль, полный страха, стоит над дымящимися горшками с благовониями… Он чертит мечом круги на каменном полу каминного зала – и ему помогают слуги. Иногда рисунок весьма сложен… Дальнейшее как обрезано.
Голгофский решает, что следует продолжить опыт.
