Читать «Аэропорт отложенной жизни» — Алексей Корнелюк онлайн
Страница 10 из 13
— Тогда не сочувствую.
Она повернулась ко мне.
— Вы?
Я хотел отказаться. Потом подумал, что сегодня уже говорил с умирающим отцом, был в отделе отложенных понедельников, сидел на лестнице с девочкой и слушал признание парня про мёртвого брата. Котлета была, пожалуй, не самым опасным решением дня.
— Давайте.
Марина протянула мне пластиковую вилку.
— Только не говорите, что заботливо.
— Я пересмотрел свои взгляды на котлеты.
— Быстро вы растёте.
— Задержка рейса способствует личностному развитию.
Она усмехнулась. Арсен достал из рюкзака печенье и молча положил на стол. Я ел котлету холодной пластиковой вилкой, и она была, чёрт возьми, вкусная. Не ресторанная, не красивая, а настоящая. Слишком солёная. С чесноком. С детством. С чьей-то матерью, которая не знала другого способа сказать: «Не исчезай». На табло снова что-то щёлкнуло. Я поднял глаза, ожидая очередной задержки. Но там появилась строка, которой не должно было быть:
«Пассажиры рейса 417. Ожидайте внутреннего досмотра».
Марина нахмурилась.
— Это что значит?
Арсен медленно опустил печенье.
— Внутреннего?
Я почувствовал, как где-то в животе снова открылась та самая серая дверь. За нашими спинами стоял Сева.
— Значит, — сказал он, — теперь не только Илья Андреевич в списке.
Марина прижала крышку контейнера к груди.
— В каком списке?
Сева посмотрел на её бордовый чемодан.
— В списке тех, кто слишком много тащит.
Арсен побледнел.
— А я?
Сева посмотрел на его телефон.
— В списке тех, кто слишком долго не слушает.
Я медленно положил вилку.
— А я?
Сева усмехнулся.
— А вы уже знаете.
И где-то далеко, за стеклом, самолёт на полосе моргнул огнями, как будто тоже ждал, когда мы наконец перестанем делать вид, что задержали только рейс.
Глава 3. Женщина с бордовым чемоданом
Марина смотрела на Севу так, как нормальный человек смотрит на мужика в светоотражающем жилете, который только что заявил, что ты находишься «в списке тех, кто слишком много тащит». То есть с желанием позвать охрану, священника и, на всякий случай, бывшего мужа с монтировкой, хотя бывший муж наверняка приехал бы поздно, пьяный и начал бы объяснять охране, что всё под контролем.
— Вы кто такой? — спросила она.
Сева пожал плечами.
— Сотрудник аэропорта.
— Это я вижу. Хотя сейчас уже не уверена. Вы из какой службы?
— Из той, которая обычно приходит, когда остальные службы бесполезны.
— То есть из секты.
— В каком-то смысле все аэропорты — секты. Люди приходят с чемоданами, верят табло, снимают ремни перед рамкой и покупают кофе по цене человеческого достоинства.
Арсен фыркнул. Марина повернулась к нему так резко, что он сразу сделал вид, будто подавился печеньем, а не смеётся.
— Вам смешно? — спросила она.
— Нет. Я просто дышу странно.
— Дышите тише.
Я сидел с пластиковой вилкой в руке, передо мной лежала недоеденная холодная котлета, и вся сцена, если посмотреть со стороны, была похожа на начало плохого спектакля в доме культуры: трое пассажиров, мистический грузчик, котлеты, задержанный рейс и вывеска на табло про внутренний досмотр. Но внутри у меня уже не получалось делать вид, что это просто бред. После отдела с папками, после Нины Павловны, после звонка отцу и Лизиного самолёта без крыла нормальность стала выглядеть слишком натужно. Как человек, который надел галстук на похороны и думает, что теперь всё прилично.
— Сева, — сказал я, — объясни по-человечески. Что значит «в списке»?
— По-человечески обычно длиннее и больнее.
— Нам подходит, — сказала Марина. — Рейс всё равно задержали, котлеты остыли, мама меня прокляла за тонометр. Давайте уже больнее.
Она сказала это зло, но в голосе была дрожь. Марина изо всех сил держалась на ногах, как держатся люди, которые десятилетиями тащили жизнь на себе и вдруг поняли, что ручка чемодана может отломиться прямо посреди терминала. Бордовый чемодан стоял рядом, обмотанный плёнкой, огромный, блестящий, почти надменный. На нём уже были царапины, скотч, бирка с фамилией и маленькая наклейка в виде смайлика, видимо, детская. Чемодан выглядел так, будто пережил больше семейных праздников, чем многие браки.
— Внутренний досмотр, — сказал Сева, — это когда аэропорт проверяет не то, что вы везёте, а то, зачем вы это везёте.
Марина помолчала.
— Это вы сейчас чемодан мой оскорбили?
— Нет. Пока только обозначил направление.
— Значит, всё-таки секта.
— Если хотите, можете пойти к стойке информации. Там вам скажут, что задержка по техническим причинам, предложат ваучер на напиток и пожелают приятного полёта. Иногда людям легче, когда им врут официально.
Марина посмотрела в сторону стойки. Там действительно стояла очередь — пассажиры рейса 417 уже начинали собираться в племя недовольных. У каждого было своё лицо катастрофы: один мужчина держал телефон у уха и повторял «ну я же говорил», женщина с младенцем качалась туда-сюда, будто укачивала не ребёнка, а собственную панику, пожилой мужик в кепке разглядывал посадочный талон так, как будто там мелким шрифтом было написано, сколько ему осталось жить.
— У меня дочь ждёт, — сказала Марина. — Я к ней лечу. Первый раз за полтора года. У нас не лучшие отношения. Мне надо просто сесть в самолёт, долететь и не облажаться. Я не хочу никакого вашего внутреннего досмотра.
— Кто ж хочет, — сказал Сева. — Если бы люди хотели внутренний досмотр, психологи работали бы в три смены, а бары разорились бы.
Арсен поднял палец.
— Бары не разорились бы. Люди бы ходили к психологам, а потом в бар обсуждать, как их там травмировали.
— Тебя вообще никто не спрашивал, мальчик-пауэрбанк, — сказала Марина.
— Мне двадцать семь.
— Вот когда перестанешь выглядеть как человек, которого только что распечатали из упаковки, тогда будешь говорить возрастом.
Арсен открыл рот, закрыл, потом уважительно кивнул.
— Сильно.
Марина отвернулась, но я заметил, что уголок губ у неё дрогнул. Ей нравилось, когда её боялись и слушались, но ещё больше ей, кажется, нравилось, когда кто-то выдерживал её удар и не убегал. Таких людей у неё, видимо, было мало.
— Ладно, — сказал я. — И что нам делать?
Сева посмотрел на часы, которых на его руке не было.
— До следующего объявления у вас есть время. Марина Викторовна, вам нужно сдать чемодан.
— Я уже сдала бы, если бы ваш аэропорт умел летать.
— Не в багаж. В комнату перевеса.
Она сразу напряглась.
— Нет.
— Я ещё не объяснил.
— И не надо. Нет.
Она положила ладонь на ручку чемодана, будто на плечо ребёнка у опасного перехода. Всё в ней стало жёстким: спина, подбородок, пальцы, взгляд. Перед нами больше не была женщина с котлетами и тонометром. Перед нами была пограничная служба собственной боли.
— Никто не будет трогать мой чемодан, — сказала она.
Сева кивнул.
— Вот поэтому его и надо тронуть.
— Очень умно. Вы все тут такие умные? Поэтому рейсы не летают?
— Рейсы не летают по разным причинам.
— А мой чемодан летит со мной.
— Может, не весь.
Марина резко встала.
— Всё. Мне хватит. Илья, спасибо за компанию. Арсен, не сдохните от вайфая. Сева, лечитесь.
Она схватила чемодан за ручку и потянула его так яростно, что тот перевалился через собственные колёса и глухо ударился о плитку. Звук получился неприятный — как будто упало что-то живое и тяжёлое. Марина вздрогнула. В кармане её куртки зазвонил телефон. Она посмотрела на экран и побледнела.
— Дочь? — спросил я.
— Мама.
— Не берите, — сказал Арсен.
Марина посмотрела на него так, будто он предложил плюнуть в икону.
— Что значит не брать?
— Ну, не брать. Телефон звонит, но законов физики не меняет. Можно не брать.
— У тебя родители есть?
— Мама есть.
— И ты ей не отвечаешь?
Арсен улыбнулся криво.
— Я вообще мало кому отвечаю. Это мой вклад в экологию общения.
— Тогда не учи взрослых людей жить.
Телефон продолжал звонить. На экране мигало: «Мама». Обычное слово, а сколько в нём бывает власти. Иногда больше, чем в слове «Бог». Бог хотя бы редко звонит с вопросом, взяла ли ты таблетки, почему голос такой, почему деньги тратишь, почему дочь не звонит, почему бывший козёл, почему ты опять всё делаешь неправильно, хотя тебе сорок шесть. Марина смотрела на экран, и я видел, как её злость переходит в привычку. Лицо менялось. Женщина, которая только что грозила выровнять Арсену позвоночник чемоданом, вдруг становилась девочкой, которую сейчас будут ругать за двойку, мокрые варежки, не тот тон, не ту жизнь.
— Марин, — сказал я тихо. — Можно не брать.