Как это по-эльфийски?
Надежда Мамаева
У феникса горит не только работа в руках, но порой и под хвостом, если от той не дают отдохнуть. Первый раз за три года, между прочим. Но как насладиться морем и солнцем, если твое место (и не только под ним) занял один сдержанный и надменный эльф? И уступать даме не намерен. У него, видите ли, свои веские причины, и отнюдь не курортного толка.
Ну и что! Сам на неприятности напросился. Вот только в пылу борьбы за отпуск даже ледяное хладнокровие может не спасти от проигрыша собственному сердцу. Или нет?..
Как это по-эльфийски?
Глава 1
— Три с половиной года без отпуска! Выгорела уже на работе вся! Скоро от меня ничего не останется! — Я уперла руки в стол начальника и сама нависла над ним грозовой тучей. Ибо сил моих дамских больше не было.
Как пахать, отчеты строчить — так пани Казимира, будьте уж добры задержаться на службе до полуночи, или до рассвета, или пару дней с кресла не вставайте, пока не закончите. Поскольку проверка-с наиважнейшая. Все отчеты должны быть идеальными. А после инспекции — еще одно увлекательное мероприятие: выбивание премии за переработку. Потому как пан Больтиш деньги любил. И когда они у него, а не у подчиненных — особенно. Тяжелее, чем с деньгами, он расставался лишь с сотрудниками. Даже на время. Этот деспот и на больничный-то отпускал, точно вольную давал по великой королевской щедрости за заслуги перед отечеством. Одним словом, вел себя как ревнивый султан гарема. Хотя порой у меня и вправду создавалось ощущение, что я замужем. За работой. Поскольку она меня и кормила, и поила, и любила, а главное — не оставляла никакого времени ни на что личное.
Хотя, кажется, пан Больтиш и слова-то такого не знал. И предпочел бы, чтобы его сотрудники даже в туалет ходили строем. Желательно — за оборот секундной стрелки хроносов.
— Так-таки ничего? — меж тем усомнился начальник и снял с крючковатого, как у многих гоблинов, носа очки, занявшись, по сути, втиранием оных мне и протиранием стекол для виду. После чего веско добавил: — А насчет выгораний… Они вам, пани Казимира, по природе заложены, как и всем фениксам. И, к слову, их график желательно согласовать… или хотя бы предупреждать в устной форме заранее!
После этих слов я и полыхнула. Задорно так, что аж волосы, светлые, пшеничные, с небольшим медным отливом, затрепетали алым пламенем. И я заявила, что предупреждаю: сейчас в этом кабинете точно что-то да выгорит — или я, или мое дело, или обстановка… но оказалось, что самая низкая пожароустойчивость у нервов начальника, а точка возгорания оных находится в седалище пана. Особенно когда я от угроз перешла к цифрам и напомнила о переработках, которые, согласно Трудовому кодексу королевства, были попираемы три с половиной года, и о том, что предупреждала за шесть месяцев до сего дня, что в этом году я в отпуск таки иду!
После чего меня обложили. Не штрафами. И даже не бранью. А взглядами, которые обычно приберегают для кровных врагов, и… Таки завизировали подпись на заявлении. Правда, при этом усомнились в моей расовой принадлежности, назвав чистокровную фениксиду ведьмой!
Я ответила, что от кровопийцы слышу. Только уже мысленно: эта работа мне еще была нужна. Потому как девице, окончившей академию по специальности «счетное дело», без связей длиной в пару миль, двадцатилетнего опыта, двух взрослых (чтоб больше не отлучаться со службы на роды) детей найти достойную должность тяжело. Если бы дара было поболее — можно было бы еще поперебирать вакансии. Но, увы, его у меня теплилась лишь искра. Лекари утверждали это из-за того, что выгорела я первый раз очень рано — в три года, вместо положенных двадцати, испугавшись ворвавшихся в дом грабителей. Вот энергетические каналы и пожгло. Так что остались они на детском уровне, недоразвитыми. Ладно хоть с оборотом все было в порядке. Иначе бы тетушки-дядюшки меня заклевали — и родители бы не спасли.
Потому с крылатой ипостасью все было просто огонь, да и с резервом, откуда напрямую черпались силы при обороте, тоже. А вот протоки, так необходимые каждому магу при плетении заклинаний, — увы.
Но даже таких малых каналов на чары заверения документов хватало, как и на то, чтобы распознать чужие магические печати. С таким раскладом выбор при поступлении был не особо велик: в счетоводы, юристы, библиотекари, аптекари… туда, где сгодится и толика магии. Даже в бытовые чародеи я уже не тянула. А жаль. Там бы на бюджет хоть могла поступить.
Но малосилков казна за свой счет обучать не желала. Потому пришлось взять в банке ссуду на академию. И недавно я ее закрыла! Так что теперь была свободна хотя бы от кредитного рабства. А ныне возжелала немыслимого: избавиться и от начальственного. Хотя бы на седмицу. Тем более что подруга предложила горящую путевку, на которую как раз хватало моих скромных сбережений. И не на ближайшие озера с постоялым русалочьим двором и облаком комаров в придачу - на Мийшельские острова! Где теплое морюшко, жаркое солнышко и никаких отчетов! Идеально. Я так загорелась этой идеей, что едва диван не подпалила, когда с Тильдой разговаривала.
Так что теперь дело было лишь за подписью начальника. И она была получена. Оттого я радостно вернулась в счетный отдел, где споро шуршали перьями и щелкали костяшками на абаках дюжина счетоводов.
— Я выбила… — блаженно протянула, падая в рабочее кресло и откидываясь на спинку оного.
Подо мной что-то жалобно скрипнуло, прогнулось, намекая: девица Казимира, вы там полегче мечтайте, а то мебель под вами казенная, дюжину счетоводов на своем веку пересидевшая и к радости бытия не привыкшая. Потому от оного ножки-то и откинуть может. Все четыре разом.
— Душу из пана Больтиша? — меж тем с надеждой поинтересовалась Рута.
Ради этого она даже отложила писчее перо, которым старательно выводила цифры в беловике сметы, и поправила жабо на груди.
Увы, пришлось коллегу разочаровать в своей кровожадности и заверить и в том, что начальство пока будет жить. А также руководить, творить и дурить.
— Нет, разрешение на отпуск. Он все же подписал мое заявление... — и не удержалась от счастливой улыбки.
В ответ коллеги, ставшие свидетелями моего разговора с соседкой, стол которой находился в двух шагах, за меня порадовались, но, подозреваю, не от всей души. Думаю, до момента, когда я объявила об отпуске, девица Казимира была им чуточку симпатичнее. Рута завистливого вздохнула, отчего ее выразительное декольте всколыхнулось волной, и даже вытерла свои зеленые глаза, в омутах которых тонули все налоговики от восемнадцати до восьмидесяти с их проверками, уголком платка. Тот она держала в выдвижном ящике стола для особо трогательных моментов (к ним относились поводы, дающие надежду на повышение: уход в декрет, получение премии и чей-то уход на пенсию, хотя, по статистике отдела, последний обычно случался в могилу, ибо за все мое время работы на законный отдых живым ушел лишь один сотрудник из трех). Ритуально промокнув несуществующие слезинки, Рута убрала батист в шуфлядку, задвинув ту со скрипом.
— Отпуск? — не поверила своим ушам старейшая и главнейшая счетовод отдела — пани Благомира, которая застала в своем младенчестве еще сотворение мира, не иначе.
Поговаривали, что она досталась нашему начальнику в наследство от предыдущего вместе с должностью, мебелью и стенами этого отдела. И да, только пани Благомира знала в оттиск все образцы печатей, формы отчетности, наших оптовиков, их замов, замов их замов, а также имена тещ у каждого. И, кажется, помнила наизусть Налоговый и Управленческий кодексы королевства и все поправки к ним за последние двести лет! В общем, страшная была женщина. Во всех смыслах, ракурсах и бородавках, числу которых жабы обзавидовались бы. Но они только добавляли Благомире, как истинной ведьме, шарма.
К слову, ее единственную, кажется, даже пан Больтиш побаивался. Но виду не подавал. А главная счетовод, в свою очередь, изображала девичий трепет при появлении начальства, дабы не подрывать авторитет того перед подчиненными. Но за закрытыми дверями эти двое могли вдохновенно ораться. Я сама как-то подслуш… мимо проходила. И створка была почти приоткрыта. Ну как почти: всего-то пару раз шпилькой замок сковырнула. А полог тишины нужно было до конца опускать, не оставляя лазеек в полдюйма для малосилков…
— Наш упырь скорее сдохнет, чем кому-то позволит не работать, — меж тем продолжила главный счетовод. — Ты, дочка, либо святой водой его окатила, либо подпись подделала. Либо и то и другое разом. Признавайся.
— Честное слово. — Я приложила руку туда, где у фениксов обычно находится совесть (чуть выше резерва, рядом с кошельком). — Он сам подмахнул. Правда, назвал меня вами, — все же я не удержалась.
Отчего ведьма черная прирожденная зашлась низким грудным смехом и прокляла меня на удачу в отпуске. Мол, там она мне точно не помешает, а здесь, на работе, у меня и так все спорится…
И как сглазила. Потому что уже на следующее утро на моем столе выросла гора отчетов высотой с самого пана Больтиша (если поставить стул, на него Руту, а на ее плечи — уже начальство). К этой кипе прилагалась записка, накарябанная гоблинским почерком: «Пани Казимира, перед отпуском надлежит сдать все отчеты за кварталы текущего года, а также прогноз на следующее полугодие. Ибо вы уезжаете лежать на пляже, а работа стоять не может. Заверьте каждую из трех копий документов. И подготовьте акты сверки по «Первой торговой гномьей гильдии». С уважением, пан Больтиш».
Я едва не полыхнула. Да он издевается. Здесь работы седмицы на четыре, не меньше! Я над подобными прошлый раз весь гегуж-месяц сидела. А рой — за сверкой! Так что все соловьиные трели и сирени мимо меня прошли. А у меня отпуск через седмицу. Только я хотела цветень провести как белый маг, а не темный некромант: при свете дня, а не копаясь в работе. И нате вам, пани Казимира, получите-распишитесь.
Ну я и принялась за перо, остервенело застрочив тем по бумаге. Мы еще посмотрим, господин начальник, кто кого. И к концу седмицы лидировал с небольшим отрывом гоблин. Хотя я дневала и ночевала на работе. Да что там, я спала за столом, однажды утром очнулась с пером в руке и строчкой «дебет с кредитом не сошелся, потому что мир несправедлив» на щеке.
Я пила кафу ковшами — местную, сваренную на магическом огне, от которой у нормальных людей и нелюдей сердце останавливается, а у меня только в тех местах, где при обороте перья вырастают, начинало зудеть. Надеюсь, что только зудеть, а не выпадать. Но обернуться в крылатую форму, чтобы выяснить это точно, я не рискнула. Сейчас на счету была каждая секунда, и даже неосторожный чих мог сбить мне весь график, не то что смена ипостаси.
Рута иногда подкидывала мне кифлю с творогом, маковец или слоеные фаворки, присыпанные сахарной пудрой на тарелочке. Благомира — настойку из валерианы с примесью питного меда: чтобы «нервы успокоить, и глаз зорким был, и рука не дергалась». Видимо, последнее — если я таки решу начальника прирезать. Весь отдел втайне на это надеялся, не иначе.
Но начальник вновь сумел выжить, а я — выдюжить и таки сдать ему всю гору той макулатуры, которой он меня планировал завалить. Но по итогу это я его едва не похоронила под отчетами. Бухнула их все на стол пану Больтишу (для этого несколько заходов пришлось сделать) и на его:
— Подождите, мне нужно все проверить! — помахала ручкой, заявив, что с восьмым часом и вечерней храмовой службой заканчивается мой последний рабочий день и начинается отпуск.
В спину мне из-под горы бумаг понеслось что-то ярое и эмоциональное. Наверное, пожелание хорошо отдохнуть и набраться сил, впечатлений… Да я согласна даже на просто набраться! Хоть грушницы, хоть квасу. Лишь бы подальше от любимой работушки!
С таким настроем и сбежала из этой преисподней на улицу, где недавно прошел дождь и мостовая таращилась на небо темными лужами, в которых отражались луна, фонари и звезды. Я поддернула подол юбки, ибо тот не доходил всего ладонь до земли. В сухое время было удобно — не нужно лишний раз чистить от грязи. Но нынешняя слякоть была коварна: один неосторожный шаг — и в брызгах и мои шнурованные туфельки на каблуках-рюмочках, и чулки, и кружево подола — все будет изгваздано. Да так, что репутацию порой легче отбелить, чем одежду. Ибо в лужах столицы смешалось все: и вода с глиной, и остатки проклятий с благословениями, и техническое масло с прачечным щелоком. В общем, ядреная смесь.
Так что перескоками и обходами я спустя час добралась до своего тихого убежища. Вернее, маленькой комнатушки на чердаке на окраине города. Оную мы и делили с Тиль — моей бывшей однокурсницей, подругой, спасительницей и по совместительству обладательницей самого вредного голоса в мире. Потому что она могла разбудить меня даже после трех бессонных ночей одним только выкриком: «Кази, вставай, за вчерашнее молоко сегодня всего пару медек просят! Я нам два бидона взяла!».
Она была человеком, но с явными гномьими замашками: любила делать деньги, считать деньги, копить деньги и жареную картошку с луком и шкварками. И при этом умудрялась быть добрейшим и стройнейшим (всем на зависть!) существом, что на контрасте с ее мымрой-начальницей, придерживавшейся, кажется, всех диет разом, выглядело как насмешка судьбы.
Наша коморка напоминала склад забытых вещей, потому что Тиль работала в агентстве «Все по компасу» (хотя она величала его меж нами «Все по барабану») и ей порой клиенты привозили сувениры оттуда, куда до этого она их отправляла (а подруга куда только и кого только не посылала): но туристы возвращались отовсюду радостными и с магнитиками. И не только с ними.
В итоге в прихожей у нас стоял зонт, который предсказывал дождь, завывая сиреной. На полке ютился горшок, который сам варил кашу, но всегда пригоревшую. А у рукомойника обитало полотенце, которое иногда любило подшутить, если забудешь о бдительности: оно могло внезапно стать жестким, как наждак, или, наоборот, растаять в руках, точно сахарная вата.
В остальном обстановка была скромной. Ну а какой она могла оказаться у двух недавних студенток, только-только расплатившихся с долгами. Но ни я, ни подруга не жалели о взятых ссудах и переезде от родителей.
Тиль в свое время сбежала в академию, как она шутила, по «классическому сценарию любовного романа» — от нежеланного договорного брака, когда за нее все решили родители. У меня же все романтизмом даже и не пахло. Скорее капустниками и свекольниками, стиркой и суетой. А как еще может быть в небольшом доме, арендованном семьей из восьми фениксов. Я делила свою комнату с двумя сестрами. За стенкой буянили три брата. Еще одна комната наверху — гостевая, ибо к нам часто на голову падали родственники (мы же жили в каких-то двадцати милях от города, считай, столичные жители). А на первом этаже была гостиная, спальня родителей и кухня.
Потому я, мои братья и сестры, как только немного оперялись, — спешили вылететь из семейного гнезда, ибо в нем было тесно.
Так что старшая из Войчик ныне защищала кандидатскую диссертацию по казуистике прецедентного магического права, младшая работала шляпницей в салоне именитого кутюрье, я вот, затесавшаяся посерединке, — счетоводом, наследник нашего рода (и долгов оного) выбрал военную стезю и дослужился до капитана, средний, Матец, учился на лекаря, и с его высоким уровнем дара ему пророчили чуть ли не архимага от целительства, младший, Болек, заканчивал школу и единственный, кто пока остался с родителями, но, судя по рассказам братишки, — ненадолго. Он намылился в погонщики драконов.
В общем, каждый из нас прорубал окно в свою счастливую жизнь сам. Но мое пока выходило на глухую стену соседского дома. Зато каменная кладка того была увита плющом, в котором жила семья воробьев, научившихся подражать будильнику. Будильник у меня, кстати, тоже был, но он сломался еще три с половиной года назад, в первый месяц после переезда, — потому что даже чаромеханизмы не выдерживали девичьего режима и амбиций.
Зато с побудкой отлично справлялась Епифания — магомодифицированная морская свинка и папин подарок на мое совершеннолетие. Ну а что еще мог преподнести бестиолог-селекционер?
Поначалу я и Пифи друг другу не очень понравились. Я хотела вообще-то платье. Пушистая — сладкую морковку. А мне подложили на день рождения свинью в коробке из-под торта, а ей — меня, за лабораторные прегрешения. Поскольку пушистая оказалась дамой деятельной, зубастой и всеядной: погрызла соседок, прутья решетки и запила все это ядовитым содержимым колб, став после для испытаний непригодной. А для подарка — вполне. Ибо была все же лучшим папиным образцом. Ну до того момента, как напилась до свинского состояния реактивов. Когда папа вручал мне презент, то напутствовал: «Не корми после полуночи… А впрочем, корми когда хочешь — она сама решит, что есть, когда и кого. Зато с ней ты будешь чувствовать себя в академии в безопасности».
Все же папа хоть и был чудаковатым, но любил меня и старался защитить, как мог. К слову, у него это получилось. Пифи в женском общежитии навела страху, суеты и дисциплину разом. Хотя я до этого думала, что эти три понятия несовместимы. И даже стала в адептском фольклоре «крысиным проклятым королем», которого не смогли поймать ни комендант, ни ректор, ни все ловчие заклинания разом. Вот что значит чудо селекции с зачатками разума! Хотя, как мне кажется, даже в то время это уже были не мыслезачатки, а вполне себе бутоны, а сейчас и вовсе — плоды морскосвинского разума. Ибо Пифи умудрялась не только добывать себе еду, но и контролировать мой режим дня, а иногда и питания. Этакая дуэнья размером с хорошую дыню, цвета шальной осени с белыми пятнами, с невероятной запасливостью и любовью ко всему колюще-режущему.
И вот вечером последнего рабочего дня я, вернувшись к себе, первым делом начала собирать чемодан. Поскольку на завтра по плану значился семейный ужин, на который слетались в родительский дом не только братья и сестры, но ныне еще и дядя Руфун с тетей Эленой, и кузина Минита с супругом. Не прийти на него — значило навлечь на себя извержение вулкана, апокалипсис и кару родительских богов разом. Причиной неявки даже смерть не была: вызовут и с того света ради соблюдения традиций.
Так что если отложу упаковку вещей на завтра, то точно ничего не успею.
Посему я принялась за дело, благо Тиль еще не пришла с работы и не начала советовать и критиковать, что взять, а чего не стоит. Ибо в плане вещей у нас с ней вкусы расходились, как шов на юбке — в совершенно разные стороны.
Я предпочитала классическую умеренность, подругу тянуло на все новое: вопиюще короткие юбки по колено или вовсе штаны чего только стоили.
Нет уж, справлюсь сама. Но… не успела. В середине сборов пришла подруга, все раскритиковала и… до полуночи мы с ней вели сражение за мою нравственность. Сошлись на ничьей и бирюзовом безобразии, которое Тиль по ошибке именовала купальным костюмом. Хотя, как по мне, такой и нижним бельем-то стыдно назвать: но подруга уверяла, что это последний писк моды. Видимо, та орала благим матом, когда ее душили. Но я скрепя сердце (и замки чемодана, чтоб в него еще что не подсунули), согласилась взять это безобразие с собой. Решила: места все равно много не займет, а потом его можно будет просто не замечать на дальней полке шкафа.
Впрочем, если бы Тиль на этом успокоилась, я бы подумала, что ее подменили. Но нет, это все еще была она, ибо, не терпя возражений, подруга всучила мне еще и амулет-переводчик.
— Все же Мийшельские острова — другое государство, а у тебя с единым языком не очень.
— Ты же уверяла, что это межрасовый курорт и персонал говорит не только на едином, но и на изначальном… — я насторожилась.
— Да, на изначальном тоже говорят, но не все. Не всегда… Так что на, держи. Еще спасибо скажешь.
Тут я не стала упираться. Да, родным языком континента, на котором и общалось большинство людей, был изначальный. Гномы, знамо, общались меж собой в своем Хрустальном хребте на языке подгорников, остроухие в заповедных лесах — на эльфийском и в теории все вместе — на едином наречии, которое было обязательным к изучению в школе.
Но я, сидя на ученической скамье, прекрасно понимала: самый вероятный маршрут для семейного отдыха с учетом бюджета рода Огнехвостов — это поехать… крышей. Он же и единственный.
Потому особо на иностранные языки не налегала. Что на обязательный единый, что на факультативный эльфийский. И до этого дня расчет был верным. Но…
Так что я поблагодарила за амулет и припрятала его в ручную кладь.
Пифи, к слову, во время нашего с подругой спора была подозрительно тиха, но я не обратила на это внимания.
А вот утро моего первого нерабочего дня началось с радостных писков свинки, которая задорно скакала по моей подушке, намекая, что семейный ужин — это не только утомительные разговоры и намеки на затянувшееся девичество, но и много вкусной тушеной капусты. Знамо, разговоры — мне, а капуста — Пифи.
Так что пришлось встать и собираться, чтобы к обеду прибыть в отчий дом, который моя семья арендовала столько, сколько я себя помню.
Глава 2
В знакомых стенах уже было шумно. Очень шумно. У фениксов, знаете ли, такая особенность: чем больше их собирается вместе, тем громче они разговаривают. А когда под одну крышу слетается огненных пернатых едва ли не две дюжины — звук получается такой, что даже каменные тролли не всегда выдерживают. А уж на что у этих ребят характер — кремень.
— Кази! — воскликнула мама, едва я появилась на пороге. Она сегодня прямо-таки горела. И не только энтузиазмом. Кончики ее волос полыхали. — Ты худая и бледная! Наверняка опять со своей работой ничего не ешь! Садись за стол!
А за тем уже угнездились папа, который пытался объяснить внуку, почему драконы летают как птицы, хоть и ящерицы, старший Марек с женой-человеком (зато боевым огненным магом, так что непонятно, кто в их парочке еще больше отжигал), младший Яцек с невестой-русалкой. Во главе стола восседала бабуля — божий одуванчик. Но для тех, кто ее знал только издали. А вот покушавшиеся на огород госпожи Врячки точно знали: эта старушка с клюкой способна настучать любому перцу по его тыкве и дать на орехи любой редиске, которая обвинит почтенную матрону в жестоком обращении с ворами.
Рядом с ба восседал дедуля, который умудрялся спать с открытыми глазами и похрапывать в особо интересных местах разговора. Ну и еще прибыли тетя с дядей и мои сестры, а младший Болек и так всегда был при родителях.
Мы всей этой дружной ватагой уселись за стол, а Пифи — под, в ожидании капусты, которую мама любила готовить, а я не очень — есть. И эта пищевая цепочка (из тарелки в лапы) нас со свинкой обеих устраивала.
И вот в разгар семейного застолья, когда я даже успела заикнуться об отпуске и оный все дружно обсудили, как и защиту диссертации сестры, и подбитый Болеком глаз одноклассника, и лекарские успехи Яцека… Да, кажется, все на свете, причем разом и порой перебивая друг друга, папа внезапно постучал вилкой по краю стакана и попросил тишины.
— Дорогая семья! — начал он. — Мы так рады, что мы собрались вместе. И в узком кругу мы с Бертой хотели бы сделать объявление.
После этих слов хруст под столом прекратился. Мы с братьями и сестрами дружно переглянулись. И не зря. Папа грянул:
— Мы решили, что вы уже почти все разлетелись и… Шесть птенцов — это хорошо, но семь — лучше.
Если до этого чемпионата по синхронно дернувшимся глазам и не было, то сейчас состоялось его торжественное открытие.
А после — и закрытие века. Обоих век, но уже у бабули. Кажется, она была рада седьмому внуку. Но как-то по-своему.
Папа же мужественно закончил:
