- Согласно определению имею право, - отозвался пристав и Пётр кивнул Макару, который достал из-за голенища тонкий стальной прут.
- Не надо, - остановила я их. Под пристальными взорами спутников подошла к двери, вынула из кармана своего зимнего пальто ключик и вставила в скважину, провернула два раза, створка и отворилась.
Кабинет отца был наполовину пуст.
Большой письменный стол стоял на месте: слишком тяжёлый, и с ним возиться не стали. Книжный шкаф у дальней стены демонстрировал пустые полки. Отцовского кресла на месте не было.
Сейф был закрыт, отворить его Горчаков так и не смог. Я набрала пароль и, распахнув дверь, показала всем пустое нутро.
- Я была здесь осенью и вынесла все бумаги, сейчас они находятся в безопасном месте, - прокомментировала я. Письмоводитель кивнул и записал в свой лист.
- Александра Николаевна, а что находилось в этом сейфе?
Я ответила, тщательно подбирая слова, потому что Пётр Ильич сейчас спрашивал не как друг, а как мой адвокат, которому нужна юридически чистая формулировка для протокола.
- Тридцать листов кредитных билетов и серебряные полтинники, - про конверты я умолчала, сама не знаю, почему.
- Записываю.
Пётр Ильич обошёл кабинет. У окна остановился, наклонился и что-то поднял.
- Алексей Митрофанович, зафиксируйте: на полу у западного окна обнаружен оторванный фрагмент бумажного ярлыка от папки. Цвет кремовый. На лицевой стороне рукописная надпись чернилами: «Покро…». Дальше оторвано. Запишите дословно.
Покровское? Вероятно.
- Приобщаем к протоколу осмотра, - коротко распорядился пристав. - Алексей Митрофанович, в конверт. Конверт надписать, опечатать и приобщу к делу.
- Достаточно, - решил Пётр Ильич, обращаясь к Алексею Митрофановичу. - Идём дальше.
***
К двум часам опись всего, что осталось, и того, что исчезло, была завершена. Пристав поставил последнюю подпись, понятые расписались, Алексей Митрофанович аккуратно собрал листы в кожаную папку, переложив их промокательной бумагой.
Пётр Ильич подозвал меня к себе и негромко заговорил:
- Александра Николаевна, неизвестно, кто из прислуги верен Горчакову. Управляющий - точно его человек, и о нём отдельный разговор будет с прокурором. Замки на парадной и чёрном ходе нужно менять немедленно. Надо проверить чердак и подвалы. Поставить людей. Убрать все продукты, заменить воду, глянуть в печные дымоходы. Двор и соседние выходы осмотреть отдельно.
Я понимающе кивнула, а он, помолчав немного, договорил:
- Князь сейчас в положении человека, который проиграл всё в один день. Такие люди иногда совершают глупости. И пусть вы более не в его власти, желание отомстить иной раз куда сильнее здравого смысла и осторожности.
***
Уже в санях Мотя села рядом со мной. Выглядела она подавленной, в глазах царила грусть, платок у неё был сбит набок.
- Сашенька. Я всё думаю. Как же быстро они… за пару ночей-то управились.
- А вот так…
- И что теперь?
- Теперь будем возвращать.
Пётр Ильич удивлённо на меня посмотрел и спросил:
- Александра Николаевна, вынужден вас огорчить, вероятно, мы не вернём ничего.
Я промолчала и, многозначительно улыбнувшись, посмотрела в окно.
Вернулись на Тринадцатую уже в третьем часу. За короткий зимний день город успел снова потускнеть и будто бы съёжиться под низким небом. В окнах лавок зажглись мутные жёлтые огоньки. Морозный ветер стих, перестав жалить людей за нос и щёки. Меня клонило в сон так сильно, что я с трудом удерживала глаза открытыми.
У крыльца нас встретил Фома Акимыч.
- Александра Николаевна, - заговорил он сразу, стоило мне подойти, - вас там ждут.
- Васька? - деловито уточнила я.
- Он, сорванец. И с ним ещё один… долговязый такой. Сидят оба на кухне, пироги с вареньем уплетают.
- Замечательно, - довольно кивнула я и повернулась к адвокату, - прошу вас, Пётр Ильич, пройти со мной.
Он удивлённо хмыкнул и шагнул следом в дом.
На кухне действительно сидели двое. Васька, сыто блестя глазами, и его долговязый товарищ, скромно устроившийся на краю лавки с недоеденным куском пирога в руке. При нашем появлении оба тут же вскочили.
- Ну? - спросила я, снимая перчатки.
Васька кинул быстрый взгляд на Петра Ильича, на Макара, потом снова на меня.
- При них говорить?
- Да, - ответила я. - Пётр Ильич Громов - мой поверенный. Всё, что касается моего имущества, касается и его.
Мальчонка важно кивнул:
- Ну-с, стало быть, дело ваше сделано. Это Гришка. Который Косой, он щас всё расскажет.
Я молча посмотрела на юношу, который тут же потупился, помявшись немного, всё же заговорил:
- Мы несколько дней присматривали за вашим домом, барыня. Сперва тихо было: люди ходили, управляющий туда-сюда, а чтоб вывозили чего, того не было. А вот в пятницу вечером к дому подъехала первая подвода… - облизнул пересохшие губы, перевёл взгляд с меня на Петра Ильича, потом обратно и продолжил: - С чёрного хода грузили. Где-то не меньше часа работали. Всё, что тащили из дома, было завёрнуто в рогожи да простыни. Прошлой ночью ещё одна подвода приезжала, там уже вещи больше по ящикам сложили.
Пётр Ильич, стоявший у двери, медленно снял перчатки и убрал их в карман. Лицо его оставалось спокойным, но… Если с начала беседы он с любопытством смотрел на мальчишек, то сейчас глядел на меня одну. Пристально так.
- Ты видел, кто всем распоряжался?
- Агась. Такой важный весь, в длинном пальто и шляпе, лица с нашего места рассмотреть так и не смогли.
- Ясно… И куда же всё моё добро увезли? Отследили?
Гришка сразу подобрался, он явно ждал именно этого вопроса, даже плечи расправил, прежде чем ответить:
- А как же! Отследили. Первая подвода доехала до Фонтанного переулка, во двор дома князя Горчакова. Там недолго держали. Сгрузили часть, занеся в пристройку на заднем дворе, остальное переложили в другие сани. И те уже повезли краденое к Обводному. К товарным складам у Варшавской дороги.
Я довольно улыбнулась и обернулась к задумчивому Громову:
- Мы вернём многое, Пётр Ильич. И начнём сегодня же.
Глава 6
Интерлюдия
Пётр Ильич Громов считал себя человеком, которого трудно удивить.
Судебная практика рано отучила его от наивности. Люди врали, плакали, клялись на Евангелии, подделывали подписи, травили родственников, крали у сирот, продавали чужие дома по липовым доверенностям и падали в обморок ровно в тот миг, когда вопрос становился слишком неудобным. Он видел молодых вдов, вёдших себя хладнокровнее старых ростовщиков, и рыдавших над каждой копейкой так искренне, будто хоронили родную мать.
Но Александра Оболенская каким-то образом каждый раз удивляла.
Она просто поступала так, как не должна была поступать двадцатилетняя девица.
Вернувшись из разграбленного дома, где со стен сняли портрет её матери, откуда чужие руки вывезли серебро, украшения, книги, ковры и память целой семьи, она не впала в истерику, напротив, с едва сдерживаемым азартом начала задавать мальчишке свои вопросы: Кто распоряжался? Куда повезли? Можешь показать? Не заметил ли он ещё чего подозрительного?
Коротко и по существу.
Пётр стоял и слушал, чувствуя странную смесь профессионального восхищения и нарастающего беспокойства.
Его отец называл Александру Николаевну девочкой с жлезной хваткой. Пётр тогда решил, что Илья Петрович, как всегда, преувеличивает из любви к красивому слову. Теперь он думал: отец, пожалуй, даже смягчил.
Эта девушка не просто защищалась. Она строила вокруг себя новый порядок. Вчера беглянка, сегодня хозяйка дома, нанимательница охраны, глава крошечной разведывательной сети из уличных мальчишек, истец в громком деле и человек, который при слове «Горчаков» не бледнел, а начинал просчитывать ходы. И делала она это с пугающим спокойствием.
Пётр Ильич не был романтиком. Женская красота занимала его ровно до той минуты, пока не начинала мешать рассуждать. Александра же… она каждый раз вводила его в недоумение.
Он поймал себя на том, что смотрит на неё слишком пристально, и отвёл взгляд. Опасно так увлекаться: рядом с Александрой Николаевной легко забыть, что ей всего двадцать лет. Очень просто начать ждать от неё невозможного и… получить, а значит, очароваться юной подопечной ещё сильнее.
Как только мальчишек отпустили, прежде щедро наградив деньгами, Пётр подошёл к Саше и сказал:
- Я возьму пристава, двух понятых и поеду разбираться с вашим имуществом.
Она посмотрела на него своими удивительными серыми глазами и спросила:
- А если вещи уже отправили дальше?
- Тогда я разузнаю куда. У багажных контор остаются книги. Следы есть всегда, если знать, как и где искать.
- Хорошо. Я верю вам и в ваши сверхспособности, Пётр Ильич.
От подобной формулировки он невольно улыбнулся. Ещё и её речь, отличавшаяся от всего, что он слышал ранее… Необыкновенная молодая особа…
Простившись с Александрой, Громов сразу же отправился в Спасскую полицейскую часть. Дежурный помощник пристава сперва держался неприветливо, но бумаги из окружного суда, заявление о хищении и показания свидетелей быстро сделали его любезнее. Он пообещал как можно быстрее доложить приставу Семёну Афанасьевичу Кобылину и отправить человека к судебному следователю за предписанием.
Кобылин был человеком, с которым Пётр Ильич уже сталкивался по одному неприятному делу, правда, это было давно. Пристав знал закон, не любил болтовни и умел не мешать, когда рядом работают другие.
Без четверти пять в наружную дверь конторы постучали.
Письмоводитель, не выпуская пера из пальцев, встал и пошёл отворять. Вскоре в кабинет вошёл Кобылин: плотный, широкоплечий, в тёмной форменной шинели с металлическими пуговицами и полицейской фуражке. За ним появились двое городовых.
- Пётр Ильич.
- Семён Афанасьевич. Благодарю, что приехали.
Семён Афанасьевич снял перчатки, внимательно посмотрел на поверенного и заметил:
- По вашим запискам получается, что дело шумное.
- Через час будет слышно на Невском, - усмехнулся Громов.
- Да уж… Ну, рассказывайте.
Пётр Ильич обстоятельно разъяснил ситуацию. Кобылин слушал молча, иногда задумчиво кивая.
- Предписание судебного следователя у меня. Поручено произвести обыск и выемку вещей, значащихся в заявлении, - сказал он, когда адвокат смолк. - Приступим.
Письмоводитель, до того что-то писавший, тут же встал и начал собираться.
- Понятых возьмём по дороге. У Фонтанного переулка лавочник толковый есть, да дворника прихватим, - добавил Семён Афанасьевич и, подойдя к окну, отодвинул штору.
На углу стояли два экипажа. У одного на козлах сидел мужчина в поношенной шапке и держал газету вверх ногами. Во втором едва шевельнулась занавеска.
- Взгляните. У нас на углу публика, - заметил пристав.
- Знаю, - встал рядом с ним Громов.
- Гнать? - вопросительно покосился он на поверенного.
- Нет. Сегодня они нам послужат.
К дому князя Горчакова на Фонтанном переулке подъехали в шестом часу.
Сзади, держась на расстоянии, тянулись три экипажа. Репортёры, уже не стесняясь и не скрываясь, буквально наступали на пятки.
Дом Горчакова выглядел хуже, чем Пётр Ильич ожидал. Серый фасад пошёл мелкими трещинами, штукатурка у водосточной трубы местами осыпалась до кирпича. Над парадной темнел каменный картуш с княжеским гербом.
У крыльца к ним присоединились двое понятых: широколицый лавочник в поношенной енотовой шубе и дворник соседнего дома, всё ещё державший в руке метлу. Оба держались хоть и настороженно, но с нескрываемым жадным любопытством.
Семён Афанасьевич ступил на крыльцо первым, постучал в дверь, которую тут же открыл седой мужчина в зелёной ливрее.
