В кафе «Последний визит» люди ждут, пока что-то изменится, пока остынет суп или пока кто-нибудь скажет, что вечер получился странный. Здесь часто обсуждают погоду, цветы и булки, а кот Фунт занимает чужую куртку, как будто она его. В этом кафе каждый день начинается с ожидания и заканчивается разговором о том, что важнее: правда или уют.
Humpty Редактор
Оценка недоступна: Фрагмент написан преимущественно не на русском языке.
Фунт лежал на чужой куртке так, будто купил её на распродаже и теперь ждал, когда хозяин перестанет ныть по поводу права собственности. Куртка была хорошая: тёмно-синяя, шерстяная, с нормальной подкладкой и пуговицами, которые не пытались оторваться от одного взгляда. Я заметила это, потому что полгода работала в кафе и за это время научилась определять стоимость вещей по тому, насколько спокойно на них спит кот.
— Он на моей куртке, — сказал мужчина у окна.
— Вижу.
— Мне уходить надо.
— Это уже сложнее.
Мужчина посмотрел сначала на меня, потом на Фунта. Фунт не посмотрел ни на кого. У него вообще были замечательные отношения с чужими проблемами: если проблема не пахла рыбой, она переставала существовать.
Я вышла из-за стойки, вытерла руки о фартук и подошла к подоконнику. Куртку мужчина повесил на спинку кресла, потом пересел ближе к батарее, а Фунт воспользовался служебным положением и полностью занял освободившуюся недвижимость. Он весил восемь килограммов, хотя Эмма говорила семь с половиной. Эмма вообще любила округлять неприятные вещи вниз: расходы, собственный возраст и вес кота.
— Фунт.
Ухо дёрнулось.
— Отдай человеку одежду.
Второе ухо тоже дёрнулось. Переговоры шли успешно.
Мужчина улыбнулся.
— Можно его просто снять?
— Можно. Потом объясните ему лично, почему.
— Он кусается?
— Нет. Он запоминает.
Мужчина решил подождать.
В «Блюдце» люди вообще много чего ждали. Кофе. Человека. Пока дождь закончится. Пока остынет суп. Пока кто-нибудь первым скажет, что вечер получился странный. Иногда я думала, что мы кормим людей именно для того, чтобы им было чем заняться во время ожидания. Потом вспоминала стоимость сливочного масла и переставала романтизировать профессию.
Было без четверти девять утра. Самое хорошее время в кафе: первая волна завтраков уже схлынула, обеденные ещё не пришли, а выпечка пахла так, будто у человечества всё в целом получилось. За окном шёл мелкий ноябрьский дождь. Не настоящий дождь, а московское недоразумение, после которого невозможно решить, брать зонт или просто немного ненавидеть погоду. Стёкла запотели внизу, на улице люди шли быстрее обычного, а внутри Нина Симонова из соседнего дома доедала сырники, какой-то студент спал над ноутбуком, и Глеб Юдин объяснял Эмме, почему цветы у входа нужно занести до вечера.
— Минус четыре обещают.
— Ночью.
— Именно ночью они и замёрзнут, Эммочка. Цветы вообще редко умирают в рабочее время.
— Ты опять драматизируешь.
— Я продаю цветы. Мне положено.
Глеб стоял возле стойки в тёмно-зелёном свитере и держал в руках два пустых горшка. У него был магазин через два дома, и он появлялся у нас так часто, что однажды курьер оставил ему нашу коробку с молоком. Глеб коробку принял, расписался и только потом спросил, почему теперь отвечает за молочную промышленность.
— Жанн, тебе базилик нужен? — спросил он.
— Нормальный?
— Нет, специальный плохой принёс.
— Тогда нужен.
— Вот за это я люблю кухню. Никакой благодарности, зато требования ясные.
— Благодарность портит поставщиков.
Рубен, который в этот момент вынимал противень из печи, фыркнул.
— А работников?
— Работников портят владельцы кафе.
Эмма подняла голову от планшета.
— Я всё слышу.
— Значит, система работает.
Рубен поставил противень на решётку. Запахло маслом, дрожжами и жареным чесноком. Он опять сделал свои маленькие булки с травами, хотя мы договорились печь их только по пятницам.
— Сегодня среда, — сказала я.
— Уже заметил.
— Тогда почему они здесь?
— Захотелось.
— Очень профессиональный аргумент.
— У тебя суп вчера был острее, чем договаривались.
— Я исправляла погоду.
— И помогло?
Я посмотрела за окно.
— Нет.
— Значит, чесночные булки ещё имеют шанс.
Рубен был старше меня на восемь лет, но выглядел иногда моложе, особенно когда спорил из-за еды. В остальное время лицо возвращало ему всё недоспанное, неоплаченное и пережитое. Он работал в «Блюдце» три года, я — шесть месяцев, и за эти полгода мы успели выяснить, что он режет лук слишком крупно, а я не умею оставить тесто в покое, если вижу его рядом. На этом строятся хорошие рабочие отношения. Остальное люди придумывают для собеседований.
— Одну дай, — сказала я.
— Они ещё горячие.
— Ты их поэтому сделал?
— Нет, чтобы смотреть, как ты обжигаешься.
Я взяла булку.
Обожглась.
Рубен кивнул с удовлетворением человека, чья гипотеза только что прошла экспериментальную проверку.
За стойкой Эмма закончила разговор с поставщиком и посмотрела на зал. Ей был пятьдесят один, хотя она сообщала эту цифру только людям, которым доверяла, и врачам, которые всё равно её знали. Тёмные волосы она красила сама, поэтому каждые три недели у неё случался вечер, когда сотрудникам запрещалось звонить с мелкими проблемами. Эмма открыла «Блюдце» девять лет назад и относилась к нему как к человеку, которого любит, но давно перестала идеализировать. Она могла пять минут рассказывать, какой у нас чудесный постоянный гость, а потом обнаружить оставленную им салфетку на полу и сказать:
— Свинья.
Мне это в ней нравилось.
— Фунт опять кого-то удерживает? — спросила она.
— Пока только куртку.
Эмма посмотрела на мужчину возле окна.
— Дмитрий, извините. Сейчас снимем.
— Я не тороплюсь.
— Пять минут назад торопились, — сказала я.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
