Я шёл к технике и думал что Верёвкин верит в то что говорит. Это было видно — не по словам, по тому как он держал спину. Человек у которого есть ответы на все вопросы. Это делало его одновременно надёжным и опасным.
— — —
День тянулся.
Проверяли технику, получали боеприпасы, чистили оружие снова. Барсуков гонял по нормативам — разборка, сборка, снаряжение магазинов. Делал это не потому что не верил в нашу подготовку, а потому что занятые руки — это лучшее от чего он мог нас защитить в эти часы.
В середине дня Фарид отошёл в сторону, расстелил куртку и встал на колени.
Несколько человек оглянулись. Потом отвернулись и занялись своим. Барсуков посмотрел — коротко — и тоже отвернулся.
Я смотрел как Фарид молится. Тихо, сосредоточенно, лоб касается куртки. Точно так же как дед Хасан касался вытертого коврика. Разные люди, разные годы, одно движение.
Он поднялся, подобрал куртку, вернулся к работе.
— Каждый по-своему готовится, — сказал Бахтиёр тихо, рядом со мной.
— Ты как готовишься?
— Никак. — Он помолчал. — Читал раньше. Сейчас не читается. — Он посмотрел на свои руки. — Наверное это и есть страх. Когда читать не можешь.
— Наверное.
— А ты?
— Я думаю, — сказал я.
— О чём?
— О том что будет. Просто думаю.
Бахтиёр посмотрел на меня с тем аналитическим взглядом которым смотрел на Верёвкина.
— Ты странный, Ильясов, — сказал он.
— Знаю.
— Это не плохо. — Он взял автомат. — Просто странный.
— — —
В восемь вечера нас накормили — по второму разу, горячим. Это было признаком что скоро. Когда кормят дважды — значит неизвестно когда следующий раз.
Я ел и смотрел на людейвокруг.
Рота была разная — узбеки, таджики, туркмены, несколько русских офицеров. Двадцать, двадцать один, двадцать два года. Большинство призывались из маленьких городов и кишлаков. Большинство никогда не были в бою. Большинство не знали что именно сегодня ночью будет написано в учебниках.
Я знал. И молчал.
Это было тяжело по-своему.
После ужина Барсуков собрал отделение у казармы.
— Слушайте, — сказал он. Негромко, как всегда. — Сегодня будет тяжело. Это не учения. Там будут стрелять. По нам. — Он помолчал. — Вы знаете что делать. Держитесь кучно. Не отставайте. Если кто упал — кричи. — Ещё пауза. — Всё.
— Всё? — переспросил Бахтиёр.
— Всё.
— А слова про интернациональный долг?
Барсуков посмотрел на него.
— Верёвкин уже сказал, — ответил он. — Я добавить нечего не имею.
Бахтиёр кивнул. Это было правильным ответом — в том смысле что другого ответа и не требовалось.
— — —
В двадцать один ноль-ноль колонна тронулась.
Я сидел в БТРе — третий справа, между Довлетом и молчаливым узбеком с густыми бровями. Двигатель гудел, броня вибрировала. Через щели — тёмный Кабул, редкие огни, силуэты домов. Потом огней стало меньше, потом совсем не стало — выехали за город.
Никто не разговаривал.
Довлет сидел неподвижно. Бахтиёр — я видел его через двух человек — смотрел в пол. Фарид — глаза закрыты. Спит или молится — не разобрать.
Я знал куда мы едем. Тадж-Бек, дворец на холме к югу от Кабула. Охрана — около двух тысяч человек. Нас — сто пятьдесят четыре плюс спецназ КГБ.
В учебнике это занимало полстраницы.
Здесь — бронированная коробка, темнота, запах солярки и людей, и рядом Довлет который жуёт что-то даже сейчас.
— Довлет, — сказал я тихо.
— Да.
— Ты всегда что-нибудь жуёшь?
— Нет, — сказал он. — Только когда жду.
— А что помогает?
Он подумал.
— Жевать, — сказал он серьёзно.
Я почти засмеялся. Не засмеялся — не время — но почти.
Колонна остановилась. Двигатели заглохли один за другим.
— Приготовиться, — сказал Барсуков.
— — —
Первые секунды были тишиной.
Мы стояли снаружи — холод, темнота, силуэты деревьев. Дворец наверху холма, освещённый прожекторами. Красивый — я отметил это почти машинально. Большой, светлый, колонны. Не то что я ожидал по фотографиям из учебника.
Потом всё началось сразу.
Свет погас — кто-то вырубил электричество в точно запланированное время. В ту же секунду — очереди справа, далеко, потом ближе, потом совсем близко. Трассеры в темноте — красные нити, злые, короткие. Крик команды. Барсуков уже бежал и орал что-то, все двигались, и я двигался тоже — тело Рината знало как бежать с оружием, ноги несли сами.
Склон был крутой и тёмный. Я бежал и скользил на мёрзлой траве и думал о том что сейчас главное — не упасть, всё остальное потом. Слева мелькнул Довлет — бежит ровно, как будто по плацу, только быстрее.
Очередь прошла справа — щелчки по камням, фонтанчики в темноте. Я упал, перекатился за камень — небольшой, но лучше чем ничего. Рядом с грохотом упал кто-то ещё. В темноте не разобрал кто.
— Вперёд, не залегать! — Барсуков где-то справа.
Я встал и побежал.
Это был не героизм — это был расчёт. Лежать на открытом склоне хуже чем бежать. Движущуюся цель труднее взять. Нужно добраться до стены. Академия генштаба, второй курс, тактика малых подразделений.
Работало. Это было неожиданно важное открытие.
Стена — тёмная, каменная. Я влетел в неё плечом, прижался. Рядом — Довлет, ещё двое. Сердце колотилось так что казалось слышно снаружи. Я дышал и считал — раз, два, три — старый способ успокоиться который придумал не я, но который работал.
Правее — вспышка. Граната или РПГ. Потом один крик, короткий, и тишина.
Я выглянул из-за угла.
Дворец горел — одно крыло, рыжий огонь в окнах, дым. Внизу по склону шли БТРы, молотили из пулемётов по периметру. Со стороны главного входа — плотные автоматные очереди, близко.
— Ильясов! — Барсуков возник из темноты, схватил за плечо. — Живой?
— Живой.
— Второй вход. Боковой. За мной. — Он уже двигался.
Я пошёл за ним.
— — —
Второй вход — низкая дверь в боковой стене, уже вышибленная кем-то. Внутри темнота, запах дыма, где-то глубоко — очереди, глухие, сквозь стены.
Барсуков впереди — плечом к стене, ствол вперёд. Я за ним. Ещё двое следом.
Узкий коридор. Двери по бокам, закрытые. Под ногами что-то хрустело — стекло. Где-то наверху — бегущие шаги, кричали что-то на фарси.
Барсуков шёл быстро. Я повторял его движения и понимал что делаю это не только из памяти Рината — из своей тоже. Движение по зданию под огнём — это входило в практические занятия на третьем курсе. Инструктор Харченко, коренастый мужик со шрамом через всю щёку, говорил: здание любит тех кто движется. Стоишь — мишень. Двигаешься — охотник.
Дверь в конце коридора открылась сама — выскочил человек в форме, без оружия, руки вверх, что-то закричал.
Барсуков остановился — доля секунды.
— Сдаётся, — сказал я. — Не стреляй.
Барсуков оглянулся. Коротко, быстро.
— Вяжи.
Я связал афганца своим ремнём — руки за спину, быстро. Тот стоял смирно, смотрел в пол. Молодой — лет восемнадцать, не больше. Трясся немного.
— Сиди здесь, — сказал я ему. По-русски, он не понял — но понял интонацию.
Мы пошли дальше.
— — —
Снаружи, через фасадный выход, бой был в полном разгаре.
БТРы у подножия холма — один горит, рыжий огонь, черный дым. Стрельба со всех сторон. Прожектора уже погашены или разбиты, темнота нарушается только вспышками и трассерами.
Я прижался к колонне и огляделся.
Довлета нет — не вижу. Фарида нет. Бахтиёра нет. Видел Барсукова — кричит что-то в рацию. Видел бойцов которые перебегали от укрытия к укрытию. Видел на земле — двоих, неподвижных.
Один лежал неудобно, боком, рука вывернута.
Я посмотрел на него одну секунду. Потом отвернулся.
Первый убитый которого я видел не на картинке.
Я выдохнул, навёл ствол в сторону откуда шли вспышки, начал стрелять. Короткими очередями, по три патрона — не думал, просто работал. Это тоже было из академии: в бою думать некогда, автоматизм должен работать сам.
Работал.
Время шло кусками — то тянулось когда лежал и ждал, то пропадало когда двигался. По учебнику штурм занял около сорока минут. Поверить в сорок минут было невозможно — казалось и дольше и короче одновременно.
Потом стрельба стала реже. Потом — редкие одиночные где-то далеко.
Потом тишина.
Относительная тишина — горел БТР, трещало и лопалось в огне, кто-то кричал медиков. Но бой кончился.
— — —
Я сидел на ступенях у входа во дворец.
