— Ты не думаешь что скоро куда-то пойдём?
Я подумал секунду.
— Думаю.
— Я тоже думаю. — Он помолчал. — Магазины дали. Колесов сегодня смотрел на карту. — Пауза. — Мой отец говорил что армия — это машина которая движется по расписанию которого никто не знает кроме тех кто его составлял.
— Умный отец.
— Очень, — вздохнул Бахтиёр. — Вот он сейчас в Душанбе и спит спокойно. А я думаю про расписание.
С нижних нар сказал Довлет — не открывая глаз:
— Спи. Завтра расписание само покажется.
— Ты не спишь, — сказал Бахтиёр.
— Сплю.
— Как ты тогда слышишь?
— Привычка, — сказал Довлет.
Бахтиёр подумал над этим ответом. Видимо не нашёл возражений — замолчал.
Я смотрел в потолок.
Снаружи был декабрьский Кабул. Холод, тишина, далёкие огни. Где-то — собака. Одиночный выстрел, потом тишина. Норма.
Три дня.
Я закрыл глаза.
— — —
На следующий день пришло письмо Ринату.
Барсуков раздавал почту после обеда, называл фамилии. Когда дошёл до «Ильясов» — я дёрнулся немного, потом взял конверт. Аккуратный, с маркой, адрес написан знакомым почерком. Память Рината дала: мать, пишет по воскресеньям, ровные буквы, почти печатные.
Я отошёл к окну, вскрыл.
«Дорогой Ринатик. Получили твоё первое письмо, очень рады что доехал хорошо. Папа говорит служи честно, он в тебя верит. Дед Хасан спрашивал про тебя каждый день, я сказала что всё хорошо, он сказал что молится. На КамАЗе новая линия запускается, папу поставили старшим мастером, он очень доволен. Зима у нас ранняя, снег уже в ноябре лёг. Тётя Гульнара прислала чак-чак, я немного оставила, положила в твою комнату, когда вернёшься поешь. Пиши нам чаще. Скучаем. Мама.»
Я стоял с этим письмом у окна.
Чак-чак в комнате которой у меня нет. Мать которая не моя мать. Дед который молится за человека которого больше нет.
Я сложил письмо, убрал в карман.
Буду отвечать. Напишу что всё хорошо, служба идёт, кормят нормально. Напишу что рад за папу и за новую линию. Спрошу про деда. Это правильно — и для неё, и для Рината, которого я носил в себе.
— Хорошие новости? — спросил Бахтиёр.
— Нормальные, — сказал я. — Дома всё в порядке.
— Хорошо, — сказал он. — Когда дома в порядке — это хорошо.
Он произнёс это просто, без иронии. Я посмотрел на него — и увидел что он тоже смотрит на конверт в моей руке. С тем выражением с которым смотрят когда хотят получить то же самое, но вслух не скажут.
— Тебе ещё не писали?
— Нет. — Он пожал плечами. — Отец занятой. Наверное напишет когда время будет.
— Может уже написал. Почта идёт долго.
— Может, — согласился Бахтиёр. — Наверное.
Он повернулся и пошёл к своим нарам. Я смотрел ему в спину — тощий, прямой, с этой книгой торчащей из кармана.
Потом тоже пошёл.
Письмо лежало в кармане и казалось тяжелее чем весило.
— — —
Той же ночью нам выдали ещё патроны.
Это было сверх магазинов — рассыпной, в мешочках, по сто штук. Такого раньше не было. Это было что-то новое даже для Довлета — он взял мешочек, повертел, убрал, и на этот раз ничего не сказал.
Перед отбоем Барсуков прошёлся по казарме последний раз. Остановился посередине.
— Завтра подъём в пять, — сказал он. — Форма одна. Снаряжение полное. Вопросы?
Вопросов не было.
— Хорошо. — Он помолчал секунду — чуть дольше обычного. — Спать.
Погас свет.
Я лежал в темноте и слушал как казарма затихает — медленнее чем обычно. Люди ворочались, кто-то кашлял, кто-то шептал что-то. Фарид — я знал по дыханию — долго не засыпал. Бахтиёр возился с книгой, потом убрал.
— Довлет, — сказал я тихо.
— Да.
— Ты боишься?
Долгая пауза.
— Нет, — сказал он наконец.
— Правда?
— Правда. — Ещё пауза. — Я думаю о доме. Это другое.
Я ничего не сказал.
— А ты? — спросил он.
Я подумал честно.
— Нет, — сказал я. — Но у меня другая причина.
— Какая?
— Потом расскажу.
Довлет помолчал.
— Хорошо, — сказал он. — Потом.
И замолчал.
Через несколько минут я слышал что он спит — дышит ровно, как всегда. Это было, наверное, его главное умение: спать когда надо спать.
Я не умел так. Лежал и думал.
Завтра — штурм. Я знаю как это закончится в большом масштабе. Не знаю как это закончится для людей в этой казарме. Это разные знания. Второе важнее, а его у меня нет.
Снаружи Кабул жил своей декабрьской ночью.
Подъём в пять.
Глава 3
Глава 3
Подъём в пять означал что в четыре уже никто не спал.
Это не обсуждалось — казарма просто начала шевелиться сама, без команды. Кто-то кашлял, кто-то шуршал снаряжением в темноте, кто-то лежал тихо но было слышно по дыханию что не спит. Я лежал и слушал этот звук — двадцать человек которые ждут.
Когда Барсуков включил свет и сказал «подъём» — все уже сидели.
Одевались молча. Это была другая тишина чем обычная утренняя — не сонная, а сосредоточенная. Каждый делал своё: проверял снаряжение, затягивал ремни, укладывал магазины. Бахтиёр зачем-то перебрал содержимое вещмешка, сложил обратно, снова перебрал. Фарид сидел на нарах уже одетый — просто сидел, руки на коленях, смотрел в стену. Довлет чистил затвор автомата — хотя чистил его вчера вечером, и позавчера тоже.
Я смотрел на них и думал что у каждого свой способ справляться с ожиданием.
Потом взял свой АКМ и начал чистить тоже. Не потому что нужно было — потому что руки должны быть заняты.
Барсуков прошёлся по казарме. Смотрел молча — на снаряжение, на лица, на руки. Нигде не остановился, ничего не сказал. Дошёл до конца, вернулся.
— Через час выдвигаемся, — сказал он. — Поесть успеете. Идите.
Столовая в пять утра выглядела иначе — меньше народу, тише, свет казался резче. Каша та же, чай тот же. Я ел и почти не чувствовал вкуса.
Рядом сел Довлет. Поставил миску, посмотрел на еду.
— Ел бы, — сказал я.
— Ем, — сказал он и взял ложку.
Через стол Бахтиёр жевал механически, не читал ничего — первый раз без книги. Смотрел в миску.
— Ты знаешь куда идём? — спросил он не поднимая взгляда.
— Нет, — сказал я.
— Я тоже нет. — Он пожевал. — Мой отец говорил что самое тяжёлое в любом деле — это когда не знаешь что будет, но знаешь что что-то будет.
— Твой отец много говорил, — сказал я.
— Он профессор, — сказал Бахтиёр. — У них работа такая — говорить.
Довлет ел молча. Потом сказал:
— Юра Савельев сегодня опять не спал. Ходил курить три раза.
— Ты считал? — спросил Бахтиёр.
— Слышал, — сказал Довлет. — Он тяжело ходит.
Больше за завтраком не разговаривали.
— — —
В шесть утра нас построили у боксов с техникой.
Колесов стоял перед строем — невысокий, плотный, с тем особым спокойствием хорошего офицера который умеет не показывать что думает. Рядом Верёвкин — прямой, аккуратный, руки сцеплены перед собой.
— Задача, — сказал Колесов. — Батальон обеспечивает блокирование объекта и подавление охраны. Объект — правительственная резиденция. Время «Ч» — двадцать один час. До выдвижения — проверка техники, получение боеприпасов, личная подготовка. Вопросы по задаче?
Вопросов не было. Никто не спросил какая это резиденция и чья — в армии не спрашивают то на что не ответят.
— Добавлю, — сказал Верёвкин. Его голос звучал чуть торжественнее обычного. — Сегодняшняя задача — это выполнение интернационального долга. Афганский народ просит о помощи. Мы эту помощь оказываем. Это нужно помнить каждому из вас.
Строй молчал.
— Разойтись, — сказал Колесов.
