Читать «Шейх. Цветок пустыни. Предыстория» — Анастасия Леманн онлайн
Страница 1 из 2
Анастасия Леманн
Шейх. Цветок пустыни. Предыстория
ПРОЛОГ.
Музыка звучала так, будто её не играли, а выдыхали — из самой земли, из раскалённого воздуха, из всего, чем жила эта деревня в тот вечер. Бубен, струны ребаба и чей-то хриплый голос, уносивший мелодию выше крыш, выше пальм, туда, где небо уже наливалось густым фиолетовым цветом.
Я танцевала.
Босые ноги на тёплом камне, подол платья взлетает и опускается, и мне двадцать лет, и у меня есть сын, и в этот вечер мне не нужно ничего, кроме этого — кружиться, чувствовать музыку всем телом, видеть, как Зарема покачивает на руках моего мальчика, а он хлопает в ладоши и смеётся, широко раскрыв рот, в котором уже четыре молочных зуба.
Амир. Моё солнце. Мой единственный свет в этом мире, где света для меня осталось до обидного мало.
Я кружилась, и женщины вокруг хлопали в такт, и старая Фатима, которая помнила ещё мою мать, притопывала ногой и одобрительно кивала — мол, хороша, девочка, хороша, как мать твоя была хороша, — и я ловила этот взгляд и кружилась сильнее, потому что здесь, в деревне, на празднике урожая, я на несколько часов переставала быть наложницей шейха Абдуллы. Здесь я была просто Бэллой. Дочерью ремесленника Касима. Сестрой Дмитрия — того самого Дмитрия, который уехал в Россию и писал мне письма, всё реже и реже, всё короче и суше.
Зарема поймала мой взгляд и улыбнулась. Амир на её руках запрокинул голову и рассмеялся — этим заливистым, совершенно бессмысленным младенческим смехом, от которого у меня каждый раз что-то переворачивалось в груди. Я протянула к нему руки, и Зарема передала мне сына, и я закружилась с ним — осторожно, прижимая его к себе, а он вцепился в мои волосы и продолжал хохотать.
— Бэлла, хватит, уронишь! — Зарема сделала шаг ко мне, но я только покачала головой.
— Не уроню. Никогда.
Я прижала его крепче и замедлилась, и музыка тоже стала тише, словно подстроилась под нас, и в этот момент мне показалось, что всё будет хорошо. Что я справлюсь. Что Гера — далеко, что шейх забыл обо мне на сегодня, что этот вечер принадлежит только нам.
А потом я увидела их.
Двое мужчин у дальней стены. Не из деревни — одежда другая, слишком дорогая для этих мест. Стояли неподвижно и смотрели на меня. Не на праздник, не на танцующих женщин — на меня. Один из них поднёс к уху телефон, не отрывая взгляда.
Музыка продолжала играть, но я уже не слышала её. Внутри что-то оборвалось — тот хрупкий, стеклянный покой, который я собирала по кусочкам весь этот вечер.
— Зарема.
Она мгновенно оказалась рядом. Двадцать лет разницы между нами, но двигалась Зарема так, словно ей не сорок, а восемнадцать, — быстро, бесшумно, точно.
— Вижу. Люди Геры.
Два слова. Мне их хватило.
Я перестала танцевать, прижала Амира к себе и пошла к дому Фатимы, не оглядываясь. Сын почувствовал перемену — перестал смеяться, притих, уткнулся мне в шею. Он всегда чувствовал. С первого дня, с первого вздоха. Мы были связаны так крепко, что иногда мне казалось — он слышит мои мысли.
— Мой принц, — шепнула я ему в макушку. — Всё хорошо. Мама рядом.
За спиной продолжала играть музыка, и женщины танцевали, и Фатима притопывала ногой, и всё это было уже не моё. Уже — чужое. Праздник закончился. Для меня он закончился ровно в тот момент, когда я увидела эти глаза у стены.
Они нашли меня. Снова.
И значит, пора возвращаться в клетку.
ГЛАВА 1.
Три года назад всё было по-другому.
Три года назад я не знала ни слова «наложница», ни запаха дворцовых благовоний, ни того, как звучит голос мужчины, которому ты принадлежишь, но который не принадлежит тебе. Три года назад я торговала на рынке отцовскими кувшинами — расписными, глиняными, с тонким орнаментом, который папа выводил кисточкой из верблюжьего волоса, — и мне казалось, что это и есть жизнь: утро, рынок, жара, пыль, запах специй с соседнего прилавка и мамина шаль на плечах, хотя мамы уже три года как не было.
Мне только исполнилось девятнадцать. Для нашей деревни — уже поздно, пора замуж, соседки шептались, отец отмахивался. Он не хотел меня отдавать. Я вела дом, считала деньги, торговала лучше любого мужчины на этом рынке и, что самое главное, — я была похожа на маму. Так сильно, что отец иногда замирал на полуслове, глядя на меня, и в его глазах стояло то, что я не могла ни назвать, ни утешить.
В тот день на рынке я спорила с толстым Юсуфом из-за места.
— Бэлла, ты своими кувшинами мне всю торговлю перекрыла! Сдвинь прилавок!
— Юсуф, если бы ты продавал что-нибудь стоящее, тебе бы не мешал мой прилавок. А за твоими горшками и так никто не приходит — хоть посередине площади встань.
Он раздулся, как лягушка, и собирался ответить, но замолчал. Уставился куда-то мне за спину с таким выражением, словно увидел самого пророка в белых одеждах.
Я обернулась.
Чёрный автомобиль с тонированными стёклами стоял у края рыночной площади. Таких здесь не бывало — длинный, сияющий, до неприличия дорогой. Рядом — двое в одинаковых тёмных костюмах, с рациями. Охрана.
А между ними — мужчина.
Ему было за сорок, может, ближе к пятидесяти. Высокий, седой на висках, с аккуратной бородой и глазами, которые я запомнила навсегда — не потому что они были какими-то особенными, а потому что в них не было ничего. Совсем ничего. Как в витрине: чисто, дорого, пусто.
Он смотрел на меня.
Юсуф исчез. Растворился, как сахар в чае, — только что раздувал щёки, и вот уже нет его. И не он один: весь ряд притих, люди отводили глаза, кланялись, пятились.
— Чья дочь? — негромко спросил мужчина, обращаясь к одному из охранников.
Тот наклонился к кому-то из местных, шепнул что-то, выслушал ответ, вернулся.
— Касим-ремесленник. Вдовец. Эта — старшая, Бэлла.
Мужчина кивнул — одним коротким движением. Так кивают, когда выбирают товар: этот, заверните.
Вечером к нам пришли.
Отец сидел за столом, перед ним стояли два его лучших кувшина — с золотой росписью, которые он не продавал никому. Мы пили чай, я рассказывала ему про Юсуфа, он смеялся, и это было так хорошо, так спокойно, что когда в дверь постучали, я решила — сосед пришёл за солью.
Вошли трое. Тот самый охранник с рынка и двое в длинных белых одеяниях — чиновники или кто-то из дворцовых. Отец поднялся медленно, как старик, хотя ему не было и пятидесяти.
— Касим, мы от шейха Абдуллы.
Шейх Абдулла. Я слышала это имя сотни раз — так произносили его в деревне: полушёпотом, с опаской, с тем почтением, в котором страха было больше, чем уважения. Властелин этих земель, хозяин дворца за дюнами, человек, от чьего слова зависело всё — от цен на воду до того, кто будет жить, а кто нет.
— Шейх заметил вашу дочь на рынке. Она произвела впечатление.
Отец молчал. Я видела, как на его шее напряглась жила — тонкая, синяя, пульсирующая.
— Что это значит?
— Это значит, что шейх хотел бы видеть её при дворе.
Пауза. Отец взял кувшин — тот, с золотой росписью. Повертел в руках. Поставил обратно.
— Нет.
Чиновник переглянулся с охранником. Ни удивления, ни злости — они ждали такого ответа.
— Касим, шейх — щедрый человек. Ваш долг за воду и землю...
— Я сказал — нет.
— ...будет прощён полностью. Кроме того, ваш младший сын получит место при дворце, образование...
— У меня нет младшего сына. Есть дочь. И она никуда не поедет.
Охранник сделал шаг вперёд.
— Касим, пожалуйста. Не усложняй.
Я стояла у стены и смотрела на отца. Он стоял перед ними — невысокий, сухой, с руками в глиняной пыли — и не отступал. Мой отец. Единственный человек, который любил меня без условий, без торга, без «если».
Они ушли. Отец сел за стол и долго молчал, держа кувшин обеими руками. Потом тихо, не глядя на меня:
— Уезжай к Дмитрию. В Россию. Завтра.
— Папа...
— Бэлла, послушай меня. Один раз послушай и не спорь. Если шейх чего-то захотел — он это получит. Вопрос не в том, заберут тебя или нет. Вопрос в цене. Уезжай, пока я ещё могу тебя отправить.
— А ты?
Он посмотрел на меня — и я увидела в его глазах маму. То же самое: любовь, от которой задыхаешься, и невозможность защитить.
— Я разберусь.
Он не разобрался.
Через неделю они пришли снова. На этот раз — без чиновников. Четверо охранников. Отец вышел к ним с ружьём — старым, дедовским, которое он чистил каждую пятницу, хотя стрелял из него последний раз лет двадцать назад.
Они забрали ружьё. Забрали отца — на трое суток. Вернули его с переломанными рёбрами и бумагой, на которой стояла его подпись.
Согласие.
— Папа...
— Прости, Бэлла. Прости.
Через два дня за мной приехала машина. Та самая, чёрная, с тонированными стёклами.
Отец стоял у порога. Не плакал. Держался прямо, хотя я знала, как ему больно — рёбра, и не только рёбра. Я подошла, обняла его, вдохнула запах глины, чая и того горького мужского одеколона, который он покупал у старого Ибрагима на рынке, — и поняла, что больше этого запаха не будет. Не будет дома. Не будет рынка. Не будет вечерних разговоров за чаем, когда он рассказывал про маму и мы оба делали вид, что не хотим плакать.
— Помни, кто ты, — шепнул он. — Ты дочь Касима. Они могут забрать тебя, но не могут забрать это.
Я села в машину, и дверь закрылась, и окна тёмные — ничего не видно. Только звук: двигатель, песок под колёсами, моё дыхание. И тишина. Такая тишина, какая бывает только в конце.
Дворец я увидела через час. Он вырос из пустыни, как мираж, — белые стены, золотые купола, сады за высокой оградой, фонтаны, и всё это сияло в закатном солнце так, что резало глаза.
Меня провели через длинный коридор — мрамор, зеркала, запах чего-то сладкого и тяжёлого — и оставили в комнате. Она была раз в десять больше нашего дома. Кровать под шёлковым балдахином, ковры, золотая ваза на столике, чьи-то цветы в ней — белые, крупные, без запаха.
Я села на край кровати и положила руки на колени. Руки были чистые — впервые за много лет без глиняной пыли. Меня вымыли, переодели, уложили волосы. Я не сопротивлялась. Зачем? Отца избили за одно слово «нет». Что сделают со мной?
Дверь открылась.
Она вошла так, будто весь дворец принадлежал ей. Собственно, так и было.
Гера.
Первая жена шейха Абдуллы. Мать его законных сыновей — Агзама и Мухамеда. Хозяйка всего, что стояло на этой земле, включая людей.
Высокая, тёмноволосая, с лицом, которое когда-то было привлекательным, а теперь стало чем-то другим — жёстким, вылепленным из воли и ненависти, как из гипса. Глаза — чёрные, без блеска. Рот — тонкая линия, которая, казалось, никогда не знала улыбки.
Она остановилась посреди комнаты и осмотрела меня — медленно, сверху вниз, как покупатель осматривает товар, который ему навязали.
— Значит, ты.
Не вопрос. Констатация. Я — та самая. Новая девка мужа.
— Встань, когда я с тобой разговариваю.
Я встала. Не потому что боялась, — я ещё не знала, насколько нужно бояться Геру. Встала, потому что ноги сами подняли меня — рефлекс: когда в комнату входит хищник, ты встаёшь.
— Тебе повезло, — Гера обошла меня по кругу, — что у моего мужа короткая память. Через месяц он о тебе забудет. Они все забывают. До тебя были другие. После тебя будут другие. Ты — никто. Запомни это.
Я молчала. Смотрела на белые цветы в вазе — бездумно, чтобы не смотреть ей в глаза.
— Правила: ты не выходишь из своих покоев без разрешения. Не заговариваешь с моими сыновьями. Не появляешься в моей части дворца. Еду тебе будут приносить. Если понадобишься шейху — за тобой пришлют.
Она остановилась передо мной.
— Ты поняла?
— Я поняла.
— Вот и умница.
Она развернулась и пошла к двери. На пороге остановилась, не оборачиваясь.
— Одна ещё здесь была. Танцовщица. Красавица. Три месяца продержалась. Потом решила, что она особенная. Что шейх её любит. Знаешь, где она сейчас?