Меня провели через длинный коридор — мрамор, зеркала, запах чего-то сладкого и тяжёлого — и оставили в комнате. Она была раз в десять больше нашего дома. Кровать под шёлковым балдахином, ковры, золотая ваза на столике, чьи-то цветы в ней — белые, крупные, без запаха.
Я села на край кровати и положила руки на колени. Руки были чистые — впервые за много лет без глиняной пыли. Меня вымыли, переодели, уложили волосы. Я не сопротивлялась. Зачем? Отца избили за одно слово «нет». Что сделают со мной?
Дверь открылась.
Она вошла так, будто весь дворец принадлежал ей. Собственно, так и было.
Гера.
Первая жена шейха Абдуллы. Мать его законных сыновей — Агзама и Мухамеда. Хозяйка всего, что стояло на этой земле, включая людей.
Высокая, тёмноволосая, с лицом, которое когда-то было привлекательным, а теперь стало чем-то другим — жёстким, вылепленным из воли и ненависти, как из гипса. Глаза — чёрные, без блеска. Рот — тонкая линия, которая, казалось, никогда не знала улыбки.
Она остановилась посреди комнаты и осмотрела меня — медленно, сверху вниз, как покупатель осматривает товар, который ему навязали.
— Значит, ты.
Не вопрос. Констатация. Я — та самая. Новая девка мужа.
— Встань, когда я с тобой разговариваю.
Я встала. Не потому что боялась, — я ещё не знала, насколько нужно бояться Геру. Встала, потому что ноги сами подняли меня — рефлекс: когда в комнату входит хищник, ты встаёшь.
— Тебе повезло, — Гера обошла меня по кругу, — что у моего мужа короткая память. Через месяц он о тебе забудет. Они все забывают. До тебя были другие. После тебя будут другие. Ты — никто. Запомни это.
Я молчала. Смотрела на белые цветы в вазе — бездумно, чтобы не смотреть ей в глаза.
— Правила: ты не выходишь из своих покоев без разрешения. Не заговариваешь с моими сыновьями. Не появляешься в моей части дворца. Еду тебе будут приносить. Если понадобишься шейху — за тобой пришлют.
Она остановилась передо мной.
— Ты поняла?
— Я поняла.
— Вот и умница.
Она развернулась и пошла к двери. На пороге остановилась, не оборачиваясь.
— Одна ещё здесь была. Танцовщица. Красавица. Три месяца продержалась. Потом решила, что она особенная. Что шейх её любит. Знаешь, где она сейчас?
Молчание. Гера обернулась, и в её глазах я увидела то, чего не хотела видеть, — удовольствие. Чистое, незамутнённое удовольствие от чужого страха.
— Нигде.
Дверь закрылась. Я осталась одна в этой комнате, которая стоила больше, чем весь наш дом, и вся наша деревня, и вся моя прежняя жизнь — простая, бедная, с глиняной пылью на руках и папиным запахом на шее.
Я села обратно на край кровати и положила руки на колени. Чистые руки. Без пыли. Без дома. Без всего.
Только я. И эта клетка из мрамора и золота.
ГЛАВА 2.
Первый месяц я считала дни. Чертила ногтём на обратной стороне зеркальной рамы — маленькие насечки, по одной на каждый день. К концу месяца рама была вся в царапинах, и я перестала считать, потому что поняла: отсюда не считают дни. Здесь дни считают тебя.
Зарема появилась на четвёртый день.
Она пришла с подносом — чай, лепёшки, мёд, — поставила его на стол и посмотрела на меня так, что я впервые за четыре дня почувствовала, что меня видят. Не оценивают, не осматривают — видят.
— Ты совсем не ешь, — она кивнула на нетронутую еду с прошлого раза. — Голодовка?
— Нет аппетита.
— Аппетит — роскошь. Здесь себе такое не позволяют. Ешь, пока дают.
Она села рядом на край кровати — без приглашения, без разрешения, просто села, как садятся рядом с человеком, которому плохо.
— Меня зовут Зарема. Я здесь давно. Очень давно.
— Как давно?
— С пятнадцати лет. Сейчас мне тридцать шесть. Считай сама.
Двадцать один год в этих стенах. Я посмотрела на неё — тёмные глаза, худое лицо, руки в мозолях. Ни украшений, ни яркой одежды. Служанка. Но что-то в ней было от тех людей, которые не гнутся — они ломаются или стоят, но не гнутся.
— У тебя красивое имя, — она протянула мне лепёшку. — Бэлла. Откуда?
— Мама назвала. Она любила итальянские имена. Читала книги.
— Грамотная была?
— Самая грамотная в деревне. И самая красивая.
Зарема помолчала.
— Тебе здесь не понравится. Но выжить — можно. Если делать три вещи: есть, молчать и не злить Геру.
— А если она сама злится? Без моей помощи?
Зарема посмотрела на меня — и впервые я увидела на её лице что-то похожее на улыбку.
— Тогда прятаться.
Так началась наша дружба. Единственная настоящая вещь в этом дворце — где всё было дорогим, но ничего не было настоящим.
Зарема приходила каждый день. Приносила еду, новости, а иногда — просто себя. Садилась рядом и молчала, и это молчание стоило больше любых слов, потому что в нём не было ни жалости, ни осуждения, — только присутствие.
Она рассказала мне про дворец. Про шейха — он не жестокий, нет. Хуже. Он равнодушный. Для него люди — функции: Гера управляет домом, сыновья продолжают род, наложницы украшают вечера. Всё расставлено по полкам, как в лавке.
— А я — какая полка?
— Верхняя. Пока ты свежая и молодая. Потом сдвинут ниже. Потом — уберут в кладовку. Так было со всеми до тебя.
— Сколько их было?
— Четыре. Последняя — Лейла. Та, про которую Гера тебе говорила.
— Что с ней случилось?
Зарема отвернулась к окну. Долго молчала.
— Лейла решила, что шейх её любит. Начала вести себя как хозяйка. Надела украшения Геры. Вышла к гостям в парадном зале.
— И?
— На следующий день её не стало. Шейх спросил за завтраком — где Лейла? Ему ответили — уехала. Он кивнул и попросил ещё чаю.
Тишина.
— Она умерла?
— Я не знаю. Может, её увезли. Может — нет. Здесь не задают таких вопросов, Бэлла. Здесь вообще лучше не задавать вопросов.
Я посмотрела на белые цветы в вазе — они уже завяли, лепестки свернулись, и никто не пришёл заменить их. Вот и я. Цветок в вазе. Пока свежий — стоит. Потом — выбросят.
Только я не собиралась вянуть.
Через две недели Гера нанесла первый удар.
Я поняла это не сразу. Сначала показалось — совпадение: еду принесли позже обычного, и она была холодной. Потом — платье, которое мне выдали для визита шейха, оказалось порванным по шву. Потом — служанка, которая убирала мою комнату, «случайно» облила водой подушки.
Зарема качала головой.
— Это её метод. Она не нападает в открытую. Она изводит. По капле, по мелочи. Пока ты не сломаешься сама.
— А если не сломаюсь?
— Тогда она найдёт другой метод.
Я не сломалась. Ела холодную еду и не жаловалась. Зашила платье сама — папа научил меня шить, он чинил тюбетейки для всей деревни. Перевернула подушки мокрой стороной вниз и легла спать.
Шейх пришёл на третьей неделе. Без предупреждения — просто открылась дверь, и он вошёл. Высокий, пахнущий сандалом и чем-то горьким, с усталыми глазами.
Он сел в кресло, не глядя на меня. Долго молчал. Потом:
— Как тебя зовут?
Он забыл. Или не знал. Для него я была просто «та, с рынка».
— Бэлла.
— Красивое имя. Не наше.
— Мама любила итальянские имена.
Он впервые посмотрел на меня — с любопытством, как смотрят на собаку, которая вдруг заговорила.
— Ты грамотная?
— Я умею читать и писать на трёх языках. Арабский, английский, русский. Мама научила.
Пауза. Что-то мелькнуло в его пустых глазах — не интерес, нет. Удивление. Он не ожидал, что девушка с рынка умеет читать.
— Русский — зачем?
— Мой брат живёт в России. Мы переписываемся.
Он встал. Подошёл к окну, посмотрел на сад.
— Здесь тебе будет хорошо. Здесь всё есть — еда, одежда, тепло. Тебе не придётся торговать на рынке.
Я промолчала. Он ждал благодарности, и мне следовало её изобразить — это было бы умно, это было бы безопасно. Но я не смогла. Слова застряли в горле, потому что за ними стояло лицо отца с переломанными рёбрами.
— Спасибо, — всё-таки выдавила я.
Он кивнул и ушёл. Не прикоснулся ко мне. Даже не подошёл. Просто — пришёл, посмотрел, ушёл. Как проверяющий в магазине: товар на месте, можно ехать дальше.
Когда дверь закрылась, я легла на кровать и долго смотрела в потолок, расписанный золотыми звёздами. Где-то за стеной Гера, наверное, уже знала, что шейх приходил. И считала минуты. И планировала.
А я лежала и думала о том, что мне девятнадцать лет, что я в тюрьме из мрамора, что мой отец сломлен, мой брат далеко, и единственный человек, который относится ко мне по-человечески, — это служанка, которая сама двадцать один год живёт в этих стенах.
И ещё я думала: надо выжить. Не сломаться. Не завянуть. Я дочь Касима. Они могут забрать меня, но не могут забрать это.
Не могут.
ГЛАВА 3.
Я узнала, что беременна, на исходе третьего месяца во дворце. Не от врача — от Заремы. Она посмотрела на меня за завтраком, когда я в третий раз отставила чашку с чаем, побледнев от одного его запаха, и тихо, без единой лишней интонации:
— Тебя тошнит по утрам уже неделю. Когда были последние дни?
