Страница 6 из 9
– Оттого и порох такой дорогой? – уточнил я.
– И порох, и сукно, и железо, – кивнул Ян. – Селитра в цене выросла, медь… Война все жрет. А тут еще англичане… – он скривился, будто уксуса хлебнул. – Пользуются тем, что мы с испанцами заняты. «Московская компания» их совсем стыд потеряла. Везде лезут, наших купцов притесняют. Говорят, у них “особые права” на торговлю с Московией, еще от царя Ивана. Хотят нас из Архангельска и вовсе выжить, чтобы цены диктовать монопольно.
Я слушал внимательно, кивал. Мозг работал, выхватывая главное. Голландии сейчас тяжело. Их давят на море, закрывают рынки. Им нужны ресурсы для флота – лес, пенька, смола, – чтобы прорвать блокаду. И им нужны надежные порты. А Англия, пользуясь смутой в Европе, пытается подмять под себя нашу торговлю.
– Я англичан тоже не жалую, Ян, – вкрадчиво произнес я, глядя ему в глаза. – Спесивые они больно. Хотят все за бесценок брать, а пошлин не платить. – Я подался вперед. – Так вот слушай. Поможете мне сейчас – оружием, мастерами, сроком оплаты… И когда я укреплюсь, голландцы получат преимущество.
Глаза Яна блеснули.
– Вы хотите сказать… мы потесним «Московскую компанию»?
– Я хочу сказать, что мне выгоднее торговать с теми, кто возит товар, а не лезет в политику с поучениями, – жестко ответил я. – Вам нужен корабельный лес, пенька, воск? У нас этого в избытке. Возите, торгуйте. А наглых островитян мы прижмем. Грамоты старые пересмотрим. Но ты должен обеспечить меня всем, что нужно для войска. И цены не задирать, ссылаясь на войну.
Питерсон выпрямился. В его взгляде появилось уважение. Он увидел не просто выгодную сделку, а спасательный круг для своей торговли.
– Мы друг друга поняли, князь, – серьезно сказал он. Генеральные Штаты этого не забудут.
– Вот и славно. – Я встал, завершая разговор. – А теперь идем. Покажешь, что привез. Негоже кота в мешке покупать.
Мы вышли из кабинета. Власьев тут же кликнул подьячих, которые, словно тени, жались у дверей с чернильницами и свитками наготове.
– Дядя Олег, со мной. И десяток сторожей возьми покрепче.
Олег довольно крякнул, поправляя перевязь с саблей. Ему явно надоело сидеть в четырех стенах.
Мы спустились на крыльцо, и кликнули слуг. Которые тут же подвели к нам коней. Вскочив в седла, наша кавалькада двинулась к Спасским воротам.
Ехать было недалеко, но путь лежал через самое чрево торговой Москвы. Миновав ров и выйдя на Красную площадь, мы сразу окунулись в гул и толчею. Здесь, несмотря на то что Петр болтался в петле, жизнь била ключом. Торговки с лотками, разносчики сбитня, мужики с возами дров – все это пестрое море расступалось перед всадниками в богатых кафтанах, но тут же смыкалось за нашими спинами.
Мы свернули влево, на Ильинку – главную купеческую улицу Китай-города. Здесь уже не было той грязи и суеты, что у кремлевских стен. Вдоль улицы тянулись каменные палаты богатых купцов, крытые тесом, и монастырские подворья.
Гостиный двор выглядел как крепость внутри крепости. Это было огромное, вытянутое здание из белого камня и кирпича, построенное еще при Иване Грозном. Тяжелые кованые ворота, узкие окна-бойницы на нижних этажах, толстые стены – все здесь говорило о том, что товар нужно беречь не только от дождя, но и от лихого человека. Внутри же, за неприступными стенами, скрывался целый город из амбаров, лавок и галерей, где заключались сделки на тысячи рублей и где пахло деньгами со всего света.
Ян, чувствуя себя здесь хозяином, уверенно кивнул страже у ворот. Нас пропустили без вопросов, лишь косясь на вооруженных сторожей.
Мы въехали на обширный внутренний двор, вымощенный бревнами, где было прохладно и гулко. Здесь пахло пенькой, дегтем, сырой кожей, оружейным маслом.
Питерсон повел нас к дальним каменным палатам, которые он арендовал целиком.
– Вот, княже, – он с гордостью распахнул тяжелые двери амбара. – Товар лицом.
В полумраке склада высились ряды бочонков.
– Вскрывайте, – приказал я своим людям.
Сторожа поддели крышку. Внутри, переложенные ветошью, лежали мушкеты. Я взял один, проверил замок – колесцовый, надежный.
– Доброе железо, – заметил дядя Олег.
– Порох? – я подошел к бочонкам.
Власьев приказал вскрыть один. Я зачерпнул горсть. Порох был зернистый, сухой. Не мякоть, а настоящий боевой припас. Так же и колесцовые пистоли проверил. Убедившись, что товар качественный, я повернулся к голландцу.
– С железом ладно. А где люди? Мастера печных дел.
Питерсон махнул рукой приказчику, и тот убежал.
– Сейчас будут, княже. Два мастера. Из Льежа.
Вскоре привели двоих. Крепкие мужики, смотрели исподлобья.
Ян что-то быстро сказал им по-своему. Они сняли шапки.
– Ну что, мастера, – обратился я к ним через толмача. – Работы для вас много. Платить буду щедро. За каждую поставленную печь – по рублю серебром.
Мастера переглянулись. Рубль за печь – это были очень хорошие деньги. Они закивали, явно довольные.
– Но есть условие, – добавил я, поднимая палец. – Мне нужны ученики. Дам вам десяток парней смышленых. Вы их всему обучите. Как печь ставить. Все секреты.
Лица мастеров вытянулись. Они заворчали, замахали руками, что-то доказывая Яну.
Толмач перевел:
– Мнутся, княже. Говорят: зачем? Мы научим, а они потом нашу работу перехватят, а мы с голоду помрем.
Я усмехнулся.
– Переведи им. Тут работы на сто жизней хватит. Вы вдвоем со всем не справитесь.
Я подошел ближе.
– Скажи им так: за каждого выученного ученика – дам еще по три рубля сверху. А с каждого заказа, что ученик ваш в будущем сделает, вам копейка малая капать будет. Всю жизнь. Больше учеников – больше денег. Вы через пару лет богачами домой уедете.
Когда толмач перевел это, глаза мастеров загорелись. «Копейка с каждого» и три рубля за голову – это они понимали. Жадность победила страх.
– Согласны, княже.
– Вот и добро, – кивнул я.
Ян передал мне ящичек с семенами картошки и томатов. Я отдал его дяде Олегу с наказом беречь пуще глаза.
– Ну что, – я повернулся к Яну и обвел рукой амбар. – Товар добрый. Мастера есть. Беру.
Питерсон замялся.
– Княже… – начал он осторожно. – Меха – это хорошо. Но это лишь половина. Может… товар полежит у меня, пока серебро не придет? Все-таки риск…
Я шагнул к нему вплотную. Мой взгляд стал тяжелым.
– Ян. Ты меня обидеть хочешь? Неужто ты думаешь, что я, князь Старицкий, тебя обману? Из-за жалкой кучки серебра?
Я положил руку ему на плечо.
– Нам еще дела вести. Большие дела. Тот, кто мне сейчас поверит, – тот озолотится. А кто усомнится…
Питерсон смотрел мне в глаза. Он вздохнул и махнул рукой.
– Ваша правда, князь. Везите товар. Я верю вашему слову.
– Вот и славно, – улыбнулся я.
Я развернулся к Власьеву.
– Афанасий Иванович, начинай опись. И грузите все на подводы. Везите ко мне на подворье, в мои амбары. Лично проследишь.
– Исполню, княже, – поклонился Власьев.
Сделка была закрыта. Я выдохнул. Товар наш. Теперь бы еще неделю продержаться, пока обозы с деньгами не придут.
Еще не много времени Ян побыл с нами ушел, мастеров я сразу отослал на свое подворье с одним из сторожей, что бы их там разместили.
Дьяк, до этого державший спину прямо, теперь ссутулился и вытер рукавом лоб, на котором выступила испарина.
– Ох, грехи наши тяжкие, – выдохнул он, опираясь рукой о стол. – Ну и хватка у этого Яна, чисто клещ. Едва отбились. Но слава Богу, ушел довольный. Теперь бы и дух перевести…
– Рано расслабляться, Афанасий Иванович, – мой голос прозвучал сухо, разбивая его надежды на отдых.
Власьев замер, вопросительно глядя на меня.
– Ты же не забыл, о чем говорили? – напомнил я, глядя ему в глаза. – Рубль каждому стрельцу, полтора – конному, пять – семьям погибших.
– Помню, княже, как не помнить, – осторожно ответил дьяк. – Списки составляем, деньги готовим…
– Не просто готовим, – оборвал я его. – Завтра поутру, чуть свет, мы едем в Стрелецкую слободу. Будем раздавать награду.
Он посмотрел на меня как на умалишенного.
– Завтра?! – простонал он. – Князь Андрей Владимирович, помилуй! День к закату клонится. Когда же успеть-то?
Он начал загибать пальцы, и в голосе его звучала настоящая паника чиновника, которого заставляют работать не по уставу.
– Людей переписать надобно, чтобы никто лишний не затесался. Серебро из сундуков достать, пересчитать… Это ж тысячи монет! А подьячие у меня с ног валятся, и так. Не успеем мы к утру, никак не успеем! Может, через денек? Или два? Пусть людишки подождут…
– Нет! – Никаких «через денек». – Ты не понимаешь, Афанасий? И так шепчуться, что казна пуста. Еще немного и поди бузить начнут.
– Так ведь правда пуста… – начал было Власьев.
– Для них она должна быть полной! – рявкнул я. – Благодарность, Афанасий Иванович, – товар скоропортящийся. Сегодня они герои, а завтра решат, что их обманули, и начнут роптать.
Я понизил голос, но от этого он стал только жестче.
– Если мы затянем хоть на день, слухи укоренятся. А если завтра на рассвете те, кто заслужил получат награду в руки – это заткнет рты всем шептунам лучше любой плахи.
– Но считать… – слабо попытался возразить дьяк. – Это ж сколько времени, по копеечке отсчитывать…
– Я не меняла, чтобы над мошной трястись перед строем. Это должен быть княжий жест, а не базарный расчет. – Поднимай подьячих. Всех. Писарей, кого хочешь. Пусть сидят всю ночь. Свечей не жалеть. Деньги должны быть расфасованы заранее. По рублю – в отдельные тряпицы или кошели. По полтора – в другие.
– По кошелям? – ахнул Власьев.
– Да. Чтобы я просто брал и вручал. Быстро, красиво, щедро. Понял?
Власьев тяжело вздохнул, понимая, что спорить бесполезно. Плечи его поникли.
– Понял, княже. Будет исполнено. Не спать так не спать…
– И еще, – я подошел к столу, взял чистый лист и быстро набросал несколько строк. – С Волынским сам преговорю, что бы стрельцов да послужильцов по утру созвал.
Власьев только кивал, с недовольным лицом, но не перечил.
– И еще. – Где Савка Кожица с Елисеем? Я наказ давал добром изменников заняться.
– Так на Торгу они, княже. На Красной площади, у самых рядов должны быть. Я по обедни слышал шумят так, что и в кремле слышно.
– Вот и славно. Погляжу, как идет дело.
Я кивнул дяде Олегу и своим сторожам. Мы вскочили в седла и выехали из ворот Гостиного двора обратно в людское море.
Ехать было всего ничего – свернуть с Ильинки да выехать на простор площади, но этот путь занял время. Торг кипел. Это было живое, орущее, пахнущее потом, пирогами и конским навозом чудовище.
– Дорогу! Дорогу князю! – рявкали мои сторожа, направляя коней грудью в толпу.
И толпа подавалась. Гул, висевший над площадью, менялся. Завидев меня во главе отряда, люди шарахались в стороны, образуя живой коридор. Кто-то срывал шапку и кланялся в пояс, кто-то смотрел исподлобья, с опаской, но в большинстве глаз я видел жадное любопытство и уважение.
– Старицкий едет… – Тот самый… – Гляди, молодой какой…
Я ехал с каменным лицом, глядя поверх голов, но слышал каждое слово.
Место распродажи я нашел сразу – по хохоту и плотной толпе, что сгрудилась вокруг.
Там царил Елисей. Он стоял на бочке, раскрасневшийся, сдвинув шапку на затылок, и держал в руках богатую шубу, подбитую соболем.
– А вот шуба боярская! – орал он дурным голосом, перекрывая рыночный гам. – Шуба князей Шуйских! Теплая, добрая! Кто наденет – сразу ума прибавится, а может, и хитрости! Налетай, православные! Не пятьдесят рублей прошу, не тридцать, а всего пять! Кто хочет боярином походить?
Народ гоготал, купцы тянули руки, выкрикивая цену.
Рядом, за длинным столом, сидел Савка Кожица. В отличие от Елисея, он не кривлялся. Он работал. Перед ним лежали груды серебряной посуды, кубки, дорогие ткани. Савка деловито торговался с купцами побогаче.
Я тронул Черныша, подъезжая ближе.
