Я понизил голос, но от этого он стал только жестче.
– Если мы затянем хоть на день, слухи укоренятся. А если завтра на рассвете те, кто заслужил получат награду в руки – это заткнет рты всем шептунам лучше любой плахи.
– Но считать… – слабо попытался возразить дьяк. – Это ж сколько времени, по копеечке отсчитывать…
– Я не меняла, чтобы над мошной трястись перед строем. Это должен быть княжий жест, а не базарный расчет. – Поднимай подьячих. Всех. Писарей, кого хочешь. Пусть сидят всю ночь. Свечей не жалеть. Деньги должны быть расфасованы заранее. По рублю – в отдельные тряпицы или кошели. По полтора – в другие.
– По кошелям? – ахнул Власьев.
– Да. Чтобы я просто брал и вручал. Быстро, красиво, щедро. Понял?
Власьев тяжело вздохнул, понимая, что спорить бесполезно. Плечи его поникли.
– Понял, княже. Будет исполнено. Не спать так не спать…
– И еще, – я подошел к столу, взял чистый лист и быстро набросал несколько строк. – С Волынским сам преговорю, что бы стрельцов да послужильцов по утру созвал.
Власьев только кивал, с недовольным лицом, но не перечил.
– И еще. – Где Савка Кожица с Елисеем? Я наказ давал добром изменников заняться.
– Так на Торгу они, княже. На Красной площади, у самых рядов должны быть. Я по обедни слышал шумят так, что и в кремле слышно.
– Вот и славно. Погляжу, как идет дело.
Я кивнул дяде Олегу и своим сторожам. Мы вскочили в седла и выехали из ворот Гостиного двора обратно в людское море.
Ехать было всего ничего – свернуть с Ильинки да выехать на простор площади, но этот путь занял время. Торг кипел. Это было живое, орущее, пахнущее потом, пирогами и конским навозом чудовище.
– Дорогу! Дорогу князю! – рявкали мои сторожа, направляя коней грудью в толпу.
И толпа подавалась. Гул, висевший над площадью, менялся. Завидев меня во главе отряда, люди шарахались в стороны, образуя живой коридор. Кто-то срывал шапку и кланялся в пояс, кто-то смотрел исподлобья, с опаской, но в большинстве глаз я видел жадное любопытство и уважение.
– Старицкий едет… – Тот самый… – Гляди, молодой какой…
Я ехал с каменным лицом, глядя поверх голов, но слышал каждое слово.
Место распродажи я нашел сразу – по хохоту и плотной толпе, что сгрудилась вокруг.
Там царил Елисей. Он стоял на бочке, раскрасневшийся, сдвинув шапку на затылок, и держал в руках богатую шубу, подбитую соболем.
– А вот шуба боярская! – орал он дурным голосом, перекрывая рыночный гам. – Шуба князей Шуйских! Теплая, добрая! Кто наденет – сразу ума прибавится, а может, и хитрости! Налетай, православные! Не пятьдесят рублей прошу, не тридцать, а всего пять! Кто хочет боярином походить?
Народ гоготал, купцы тянули руки, выкрикивая цену.
Рядом, за длинным столом, сидел Савка Кожица. В отличие от Елисея, он не кривлялся. Он работал. Перед ним лежали груды серебряной посуды, кубки, дорогие ткани. Савка деловито торговался с купцами побогаче.
Я тронул Черныша, подъезжая ближе.
– Расступись!
Люди, увидев меня, отхлынули. Елисей, заметив меня, тут же сменил тон, перестав паясничать, и спрыгнул вниз. Савка тоже встал, отирая руки о тряпку.
Они подошли к моему стремени.
– Ну как торг, купцы? – спросил я, оглядывая горы барахла.
– Бойко идет, княже! – Савка довольно похлопал по ларю. – Народ падкий на дешевку, а мы цену не ломим. Утварь серебряную почти всю разобрали.
– Денег много? – тихо спросил я.
– Наберется, – кивнул Савка. – На сотню уже.
– Добро. Сразу Власьеву везите.
– А народ что? – я посмотрел на Елисея.
Тот ухмыльнулся, вытирая пот со лба, и кивнул в сторону группы стрельцов, которые стояли чуть поодаль, опираясь на бердыши, и мрачно, но с интересом наблюдали за торгом.
– Доволен народ, княже.
– И вот еще, – бросил я Елисею напоследок. – Шубу ту, что в руках держал… придержи. Негоже таким добром разбрасываться за пятак, если она добрая. А остальное – продавайте до последнего гвоздя.
Я направил коня к Спасским воротам. За спиной снова взревел голос Елисея:
– А вот кубок заздравный! Из него сам изменник пил, да не допил! Кто смелый?
Но стоило мне въехать в Кремль, как навалилась тишина. Я ехал шагом, не глядя по сторонам. Сторожа почтительно отстали, давая мне возможность побыть наедине со своими мыслями.
А мысли были невеселые.
Чтобы удержать власть, нужно платить. Платить войску, платить приказам, платить за верность. Взгляд мой невольно скользнул в сторону приземистых каменных построек у стены – туда, где чернели узкие окна подклетов.
Тюрьма.
Я натянул поводья, останавливая коня.
Там, в сырой темноте, сидели мои враги. Шуйские, Голицыны, Татищевы, Салтыковы… Цвет московского боярства. И каждый из них был сказочно богат.
«Я сижу на сундуках с золотом, – пронеслась в голове циничная мысль. – Только сундуки эти – живые. И ключей от них у меня нет».
Каждый из них, сидя сейчас в цепях и ожидая палача, отдал бы всё, что имеет, за один глоток свежего воздуха. За жизнь.
Искушение было велико. Выпустить? Продать жизнь за золото?
«Нельзя», – тут же одернул я себя.
Дмитрий Шуйский – дурак, но злобный и мстительный. Голицыны – слишком амбициозны. Они не простят унижения.
Нет. Этих – нельзя. Пусть лучше сгниют там или сложат головы на плахе. Их смерть – залог моего спокойствия, а там и золотишко их в казну уйдет.
Я уже хотел тронуть коня дальше, к дворцу, но вдруг замер.
В памяти всплыл мой давний обход темницы. Смрад, стоны, мольбы о пощаде. Ползающий в ногах Салтыков. Брызжущий слюной Шуйский.
Но был там один человек.
Я вспомнил камеру, где сидел Федор Иванович Мстиславский. Он не ползал. Не проклинал. Он сидел на лавке с прямой спиной, сохраняя достоинство даже в грязи и цепях.
«А ведь он не Шуйский», – подумал я, и эта мысль заставила меня развернуть коня.
Мстиславский пошел против Лжедмитрия не потому, что сам хотел на трон. Он отказывался от шапки Мономаха еще при Годунове. Он пошел, потому что считал Дмитрия еретиком и разрушителем старины. Он защищал «честь» и порядок, как он их понимал.
«Ему нужна жизнь, – хладнокровно рассудил я. – И, возможно, сохранение рода. А мне?
Я посмотрел на темные окна подклета.
Мстиславский богат. Невероятно богат. Выпустить его в Думу я, конечно, не могу. Но ссылка? Почетная ссылка в дальний монастырь или в глухую вотчину на севере, без права выезда?
Это безопасно. Сломанный, лишенный золота старик не опасен. А народ увидит мое милосердие: «Смотрите, князь Старицкий не зверь, он чтит седины и старые роды, если они каются».
Пазл сложился.
Я решительно развернул Черныша в сторону казематов.
Глава 5
Через несколько минут я уже спускался в темницу, и каждый шаг отдавался гулким эхом под низкими сводами. Здесь, в каменных мешках подклета, время текло иначе.
Ключник, семенящий впереди с факелом, дрожащими руками отпер тяжёлую дверь.
– Оставь свет и уйди, – бросил я ему, и покосился на сторожей, которые тут же встали возле двери.
Когда дверь со скрежетом захлопнулась, я остался один на один с узником.
Князь Федор Иванович Мстиславский сидел на узкой лавке, прислонившись спиной к сырой стене. За эти дни он страшно изменился. Некогда дородный, величественный глава Думы словно усох. Лицо его, осунулось, кожа обвисла, а дорогие одежды сменила грязная, рваная рубаха, сквозь прорехи которой виднелось худое, старческое тело.
Он медленно повернул голову на свет факела. В его взгляде не было страха – лишь безмерная усталость.
– Пришел… – прохрипел он, и голос его был похож на шорох сухих листьев. – На плаху поведешь?
Я молча подошел и сел на единственный в камере чурбак.
– Мог бы и казнить, – спокойно ответил я, глядя ему в глаза. – И право имею. Ты был на с изменниками, Федор Иванович. Ты поднял меч на помазанника.
– Был, – он выдержал мой взгляд. – И не отрекаюсь. Не за Шуйского я стоял. Видел я, куда этот Русь ведет. И ты видел, Андрей Владимирович. Не лги мне. Ты ведь не глупец.
– Я многое вижу, – кивнул я. – Потому и пришел к тебе.
Мстиславский криво усмехнулся.
– Утешил. Так чего тебе надо? Жизнь мою? Бери. Она нынче недорого стоит.
– Мне не жизнь твоя нужна, князь. Мне нужно твое серебро.
В тусклых глазах Мстиславского мелькнуло удивление, сменившееся презрением.
– Серебро? – он хрипло рассмеялся, и этот смех перешел в кашель. – Так забирай. Подворье мое стоит, амбары полны… Или твои псы уже все растащили?
– Подворье стоит, – улыбнулся я. – И добро поди на месте, но я не спрашивал. Мне до того дела нет. Но это пыль, Федор Иванович. Крохи.
Я подался вперед, нависая над ним.
– Мне нужно всё. До последней полушки.
– Ишь чего захотел, – прошептал он, и в его голосе прорезалась сталь. – Все родовое… А с чего бы мне тебе его отдавать? Убьешь – так я и так старик. А род мой…
– А род твой пресечется, – жестко перебил я, нанося удар в самое больное место. – Если ты умрешь как изменник, я сотру имя Мстиславских. Имения уйдут в казну, дальнюю родню постригу или сошлю в Сибирь, где они сгинут без следа. И не останется от твоего рода ничего, кроме строчки в разрядных книгах: «Казнены за воровство».
Мстиславский вздрогнул. Он смотрел на меня, и я видел, как в нем борются гордость, жадность и страх за наследие.
– Но есть другой путь, – я сменил тон на деловой. – Ты отдаешь мне всю казну. Добровольно. Пишешь грамоты, указываешь места. Взамен – я дарую тебе жизнь. И сохраняю честь рода.
– Жизнь… – он с тоской посмотрел на грязную стену. – В этой яме?
– Нет. Ссылка. Но почетная. Поедешь в вотчину. Будешь жить в тепле, сытости, грехи замаливать. И не просто небо коптить, а делом государевым заниматься.
– Делом? – он недоверчиво прищурился.
– Леса расчистишь под пастбища. Коней разводить будешь для войска. Будешь при деле, а там и оженишься да детишек может заведешь в дали от суеты Московской.
Мстиславский молчал долго. Он взвешивал. Жизнь в унижении, но с сохранением рода? Или смерть и забвение?
– Коней, говоришь… – наконец пробормотал он. – Любил я это дело…
Он поднял на меня тяжелый взгляд.
– А слово? Слово дашь, что не обманешь? Что род не тронешь?
– Даю слово. Род Мстиславских останется.
– Будь по-твоему, – выдохнул он, и плечи его опустились. – Забирай. Все отпишу. Видно, Господь так судил – платить за гордыню золотом. Устал я.
– Вот и славно, – я не показал радости, сохраняя бесстрастное лицо. – Дьяка пришлю с бумагой.
