Я встал, собираясь уходить, но задержался. Был еще один вопрос, который я должен был задать.
– Скажи мне, Федор Иванович… – я посмотрел на него сверху вниз. – Я был у инокини Марфы, тетки моей, Марии Старицкой.
Мстиславский вздрогнул, услышав это имя. Его лицо окаменело.
– Она просила твоей смерти, князь. Требовала мести. Скажи мне, чем ты ей так не угодил? Что между вами было, что она спустя столько лет жаждет твоей крови пуще, чем Годуновых?
Мстиславский молчал. Он отвел глаза, пряча их, и уставился в гнилую солому на полу. Его губы сжались в тонкую линию.
– Ответь мне, – надавил я.
Старик лишь горько, тяжело вздохнул. В этом вздохе было столько невысказанного, столько старой, застарелой грязи и боли, что мне стало не по себе.
– Быльем поросло, Андрей Владимирович… – наконец выдавил он, не поднимая глаз. – Много воды утекло. Не вороши.
– Не ворошить? – холодно переспросил я. – Она меня просила.
Он снова промолчал, упрямо глядя в пол. Я понял: правды он не скажет. Слишком глубоко она зарыта, слишком она личная и, видимо, постыдная.
– Ладно, – я шагнул к двери. – Не хочешь говорить мне – скажешь ей.
Мстиславский вскинул голову, в глазах мелькнул ужас.
– Как отпущу тебя – поедешь к ней. Лично. В ноги упадешь. И будешь молить о прощении, пока она не простит. В рубище и на коленях, если надо. Понял?
Он сглотнул, кадык дернулся на дряблой шее.
– Понял. Поеду. Виноват я… – прошептал он еле слышно.
– И последнее, – я взялся за холодную скобу двери. – Как Шуйский прошел? Охрана должна была быть, кто отпустил.
Старик помолчал, но теперь, когда сделка была заключена, скрывать ему было нечего.
– Ключник Сенька, из бывших годуновских, – коротко бросил он. – Шуйский ему посулил горы золотые, да и мы нажали… Стражу своим вином опоил, да и охрану убедил, что царь их отпускает.
– Сенька… – я кивнул. – Найдем.
Я вышел из темницы и тут же приказал, ключнику по заботиться о князе: питание, баня, ожежда.
Вернувшись в кабинет, я первым делом велел позвать Матвея Григорьевича Волынского.
Он явился незамедлительно – подтянутый, собранный, готовый к любому повороту, как и подобает воеводе.
– Матвей Григорьевич, – начал я, не тратя времени на долгие предисловия. – На завтра готовь общий сбор. В Стрелецкой слободе.
– Смотр учинить, княже? – уточнил он.
– Раздача наград, – отрезал я. – Собери всех, кто со мной в Нижний ходил. Все полки, сотни, чтобы ни одной живой души не забыли. И особо накажи, – я поднял палец, акцентируя внимание, – чтобы вдов и сирот погибших привели. Всех до единой. О жильцах Власьев позаботиться, – протянул я с сомнением.
Волынский коротко кивнул, принимая приказ, и, развернувшись, поспешил исполнять.
– Ян! – крикнул я.
Бучинский появился в дверях мгновенно, словно и не уходил далеко, а караулил за порогом. В руках он уже держал свежие перья. Вид у него был сосредоточенный и немного уставший.
– Садись, – я кивнул на место, напротив. – Продолжим.
Мы погрузились в работу. Челобитные шли бесконечным потоком, и каждая бумага была чьей-то маленькой трагедией или большой жадностью. Помещик из-под Тулы жаловался на беглых крестьян, требуя увеличить срок сыска. Вдова купеческая просила защиты от приказных, что вымогали взятку за торговое место. Стрелецкий сотник бил челом о выдаче нового сукна, ибо старое «поизносилось в походах и срамно глядеть». Я читал, рубил фразы, принимал решения – где-то миловал, где-то отказывал, а где-то откладывал до лучших времен. Ян только успевал скрипеть пером, аккуратно выводя мои указы и посыпая чернила песком. Рутина власти затягивала, не давая лишнего времени.
Закончили лишь по темноте, а там перекусить и на боковую.
Утро обрушилось на Москву тяжелым, гулким перезвоном колоколов.
Я стоял в Успенском соборе на заутрене. Мерцали свечи, отражаясь в золотых окладах, тягуче пахло ладаном, а я механически крестился, клал поклоны, когда того требовал чин.
Обернувшись мой взгляд мой зацепился за Нагих. Стояли неподалеку, важно выпятив грудь, раздуваясь от собственной значимости. «Царская родня».
Не смотря на порку, что я им устроил, вновь начали наглеть и пытаться играть в игры, которые не понимали.
«Надо их на место ставить, – холодно подумал я.
Мысли потекли дальше, перескакивая с одной проблемы на другую.
Мне нужна оппозиция.
Эта мысль, дикая для человека семнадцатого века, для меня была очевидной. Нельзя держать всех в кулаке вечно – пальцы разожмутся. Всегда будут недовольные. И лучше, если эти недовольные будут собираться вокруг человека, которого я контролирую. Вокруг «ручного» лидера, который будет громко кричать, выпускать пар, но никогда не укусит всерьез. Чтобы я видел всех врагов в лицо, а не ловил шепотки по темным углам.
Князь Иван Михайлович Воротынский?
Нет. Слишком прям. Честный вояка, солдат до мозга костей. Он рубит сплеча. Если он будет недоволен – он не интригу заплетет, а в лицо правду-матку врежет. С таким в политические шахматы не сыграешь, он доской по голове ударит.
Михаил Васильевич Скопин-Шуйский?
После того, что натворили его дядья, после измены рода Шуйских.
Нет. Слишком он был запятнан родством с предателями. За ним не пойдут, да и сам он от такой чести в обморок упадет.
Я перебрал в уме еще десяток имен.
Никого.
Пустота. Нет человека, на которого можно было бы положиться.
«Значит, придется пока держать всё самому, – с горечью подытожил я, когда служба подходила к концу. – Самому быть и властью, и законом, и тем, кого боятся, и тем, на кого надеются. Тяжелая шапка, но другой нет».
Дьякон провозгласил многолетие, и я, перекрестившись в последний раз, повернулся к выходу. Утро только начиналось, а тяжелые мысли уже давили на плечи.
В этом водовороте проблем я чувствовал себя капитаном корабля, который одновременно горит, тонет и подвергается абордажу.
Я махнул рукой своим людям, чтобы подвели Черныша. Хотелось скорее в седло и прочь отсюда.
– Княже, Андрей Владимирович! – окликнул меня хрипловатый, но твердый голос.
Я обернулся.
У коновязи, прислонившись здоровым плечом к деревянному столбу, стоял Петр Федорович Басманов.
Я мысленно чертыхнулся.
«Твою ж… Забыл. Совсем забыл про него».
Выглядел Басманов неважно: лицо серое, под глазами круги, рука на перевязи. Видно было, что каждый шаг дается ему с трудом, раны еще не затянулись. Но стоял он прямо, и взгляд у него был не просительный, а прямой и жесткий.
Я подошел к нему.
– Петр Федорович? Ты чего вскочил?
– Отлежался уже, – скривился он, пытаясь поправить перевязь. – Негоже бока пролеживать. Да и судьбу свою знать хочу.
Он посмотрел на меня в упор.
– Дозволь слово молвить, князь. Не гони. Знаю, многие сейчас на меня косятся, шепчутся за спиной. Но я воевода и дело свое знаю туго. Я еще пригожусь.
Я смотрел на него и взвешивал. Талантлив? Безусловно. Харизма бешеная, стрельцы его любят. Но был и червячок сомнения…
– Знаю, что пригодишься, – медленно сказал я. – Только вот дума одна меня гложет, Петр. И пока я ответа не получу, веры тебе не будет.
Басманов напрягся, но взгляда не отвел.
– Спрашивай.
– Ты ведь Годуновым крест целовал. Был любимцем царя Бориса. А ты взял и под Кромами на сторону Дмитрия переметнулся, ворота открыл. Почему?
Я подошел вплотную, понизив голос.
– Продался? Или испугался?
Басманов вспыхнул. Здоровой рукой он так сжал край кафтана, что побелели пальцы. В глазах полыхнула застарелая, злая обида.
– Не продался я, князь! И не испугался! – выдохнул он. – Обида меня жгла!
– Какая обида? – всмотрелся я в его лицо.
– А такая! – его голос задрожал от ярости. – Я кровь лил, полки в кулаке держал, победы добывал! А кого они приблизили? Кого над нами, поставили? Вельяминовых! Худородных выскочек!
Он сплюнул на землю, не сдержавшись.
– А почему? За какие заслуги? Да потому только, что он на дочке женился Годуновых! В родстве дело, а не в службе! Меня, Басманова, под лавку загнали ради родни своей гнилой! Местничество мое попрали, честь рода в грязь втоптали. Не мог я стерпеть, чтобы мною, эти ничтожества помыкали. Вот и пошел против! За честь пошел!
Он замолчал, тяжело дыша.
Я кивнул. Это было честно. И это было понятно. Тут честь рода и место за столом были важнее жизни. Он предал не ради денег, а ради уязвленного самолюбия.
– Понимаю, – сказал я ровно. – Обида – советчик злой, но сильный.
– Так что, князь? – он с надеждой глянул на меня. – Нужен я тебе?
– Нужен, – решил я. Разбрасываться такими кадрами сейчас было глупо. – Выздоравливай, а я подумаю где тебе место найти.
Басманов просветлел лицом и попытался поклониться, но поморщился от боли.
– Благодарствую, князь! Не пожалеешь!
Я вскочил в седло, кивнул ему на прощание и тронул коня.
«Не пожалею, – думал я, выезжая из Кремля. – Но помнить буду: предал раз из-за обиды – предаст и снова, если решит, что его обделили. Держать на коротком поводке. И спиной никогда не поворачиваться».
Солнце еще только набирало силу, разгоняя утреннюю прохладу, когда мы выехали из Кремля.
Матвей Волынский, ехал чуть впереди нашей процессии, показывая дорогу. Мы переправились через Москву-реку и углубились в Замоскворечье, в Наливки – сердце стрелецких поселений.
Наша процессия выглядела внушительно, но деловито: я на Черныше, за мной – помятый бессонной ночью, но собранный Власьев, охрана и, главное, три подводы, тяжело груженные сундуками. Колеса скрипели, и этот скрип был лучшей музыкой для ушей собравшихся.
А народу собралось – море. Волынский постарался на славу. Вся площадь перед съезжей избой была забита людьми. Стрельцы стояли строем, по сотням, в цветных кафтанах. Бердыши начищены так, что глаза резало от блеска.
Но праздника не чувствовалось.
Над площадью висела тяжелая, напряженная тишина. Тысячи глаз смотрели на меня исподлобья, с недоверием. Они ждали подвоха. Ждали, что сейчас выйдет дьяк и начнет читать грамоту о том, что «казна пуста, но вы держитесь», или что заплатят «потом».
Я спешился в центре круга. Власьев, суетясь, тут же приказал открыть сундуки. Откинутые крышки ударились о бока, и на солнце тускло блеснули ряды плотно набитых кожаных и холщовых кошелей, которые дьяки фасовали всю ночь.
По толпе прошел вздох.
Я вышел вперед, оглядывая эти суровые, бородатые лица. Говорить долго я не собирался.
– Православные! – мой голос разнесся над площадью, разрезая тишину. – Я много болтать не умею. Мы многое прошли, остановили вора, разбили воровских казаков. И те кто это сделал достойны награды.
Я кивнул Власьеву.
Дьяки и подьячие, начали выкрикивать имена, и к нам тут же поспешили люди.
Но я не остался стоять истуканом. Я взял несколько увесистых мешочков и сам пошел вдоль первого ряда.
– Держи, – я вложил кошель в широкую ладонь знакомого мне сотника по походу. – Честно заработано.
– Держи, брат, – протянул другому.
Стрельцы принимали деньги, взвешивали их на руке, слышали звон, и лед в их глазах таял.
