После этого ему выдали дешёвую одежду и скудную амуницию, громоздкий неказистый арбалет и бердыш из дрянного металла на тонком и грубо отёсанном древке. После этого его несколько недель гонял сержант, вбивая в голову место в строю, порядок выполнения команд и навыки обращения с вверенным вооружением. Ни сержанта, ни офицеров имя бойца особо не интересовало. Обращались к рядовым в стрелковых отрядах обычно однотипно: «Эй ты, тупое мясо, поди сюда! Навоз ходячий, ты что, обделался? А ну-ка шире шаг! Не выбивайся из строя, ровно иди, чмо кривоногое!»
И прочее-прочее в таком духе.
День за днём одно и то же: постоянные зуботычины и ругань; отработки перестроений на одуряющей жаре; сон не дольше шести с половиной часов; тренировочные марши и последующие стрельбы учебными болтами. Один светлый момент — кормёжка. По меркам в край обнищавшей Мудавии она даже в стрелковых отрядах недурственная.
И каждый день боец спрашивал у сержанта лишь одно: «Когда мы начнём убивать?» В ответ получал лишь ту же ругань, часто с насмешками, но себе не изменял. Несколько раз удалось задать тот же вопрос офицерам, в этих случаях к стандартным негативным последствиям иногда добавлялись щедрые порции зуботычин.
А потом настал тот самый день, когда странного бойца, чьё настоящее имя никого не интересовало, подняли раньше обычного, в сумерках, после чего торопливо погнали к южным воротам, где он угодил в столпотворение. Там тысячи и тысячи арбалетчиков выходили из города. И не только они спешили его покинуть, к ним присоединялись и другие отряды.
Боец оказался на вытоптанном коровами и козами пригорке, где сержант, серьёзный, как никогда, расставил его десяток на пологом склоне. При этом он легонько врезал странному оборванцу кулаком в грудь, и сказал единственное слово: «Сегодня».
А затем, что случалось очень нечасто, сам офицер снизошёл до рядовых. Прошёл вдоль цепочки, лично на каждого внимательно посмотрел, а у некоторых потребовал показать работоспособность арбалетов, после чего одному врезал по лицу всерьёз, от души, а не как обычно. Не понравилась обтрёпанная тетива. Однако отправлять ротозея на замену и натяжку не стал, и даже не сказал, чтобы тот занялся ремонтом позже.
Закончив осмотр, офицер нервным, чуть подрагивающим голосом объяснил, что к городу подходят враги, и в этих врагов придётся стрелять. Стрелять надо строго по команде, кто выпустит болт раньше, останётся без зубов. То же самое ждёт тех, кто будут мешкать с перезарядкой.
Также офицер объяснил, что колчаны и патронташи, выданные после побудки, заполнены особыми болтами. Настолько особенными, что за каждый придётся отчитываться перед страшным имперским десницей. Так что за плохую и преждевременную стрельбу можно лишиться не только зубов, а и чего-нибудь ещё. Не исключено, что кому-то даже придётся пройти в тот самый коридор, которым в Мудавии и детей и взрослых пугают.
Из всех слов офицера боец выделил главный момент: сержант не соврал, да, настал именно тот самый день.
Сегодня можно убивать.
Мотивировав отряд, офицер замолчал, и больше от него ни слова не было. Даже приказ заряжать он отдал простой отмашкой, после которой сержанты взволнованными голосами объяснили, что пора хвататься за тяжёлую и неудобную железяку, которой взводят тугие механизмы.
Затем шумно заработали катапульты, и над строем полетели снаряды. Впереди загрохотало, в толпах, что надвигались на холм, вспыхивал огонь и поднимался дым. Выглядело это как-то нестрашно, будто всё происходило не по настоящему. Там, вдалеке, кто-то быстро шагал, затем ещё быстрее убегал, но в целом шеренги врагов становились всё ближе и ближе.
Наконец, сержант приказал стрелять, и бойцу стало не до разглядываний. Подходя к позиции, он устанавливал арбалет так, чтобы в паз ложа входил металлический уголок, торчавший из верхнего бруса рогатки. Далее проверял прицел, жал на спуск и торопливо шёл назад, уступая место следующему. Оказавшись наверху, крутил механизм зарядки, не забывая то и дело смещаться вниз.
Оказавшись в самом низу, повторял выстрел и снова отправлялся наверх. При этом никак не мог понять: зачем их десятки так странно построили? Ведь чем выше ты стоишь, тем дальше летит болт. Склон, конечно, очень пологий, разница мизерная, но она всё же есть?
Впрочем, офицеры и сержанты часто заставляли делать странные вещи, ничего при этом не объясняя. А если кто-то начинал задавать вопросы, рисковал получить в зубы.
Мощный и неудобный арбалет содрогался снова и снова, впереди, куда ни глянь, в воздухе стремительно проносились удлинённые огоньки удивительных болтов. Отследить среди них свои не получалось, и бойца это неудобство печалило.
Вот как понять, убивает он кого-то или нет? Специальный армейский мешочек для трофеев болтается сзади на поясе, неудобно прижатый дополнительным колчаном со странными болтами. Трудно понять, прибавляется в нём или нет.
А затем, когда боец в очередной раз спускался к позиции для стрельбы, произошло что-то страшное. Все стрелки, что стояли перед ним, вдруг в один миг попадали с криками или беззвучно, разбрасывая отсечённые руки и головы, заливая всё вокруг кровью, обильно хлещущей из кошмарных ран.
Чей-то кровью ему залило глаза, и потому он не увидел, кто его сбил с ног. Просто сильнейший толчок в грудь, потом удар спиной о землю и накатывающая темнота.
Кое-как удержавшись на том краю, за которым сознание должно было погаснуть, боец кое-как протёр глаза и начал подниматься. Вокруг, куда ни глянь, лежали его сослуживцы, возле рогаток признаки жизни подавал лишь он один. А если глянуть выше, можно увидеть, что там какие-то богато разодетые люди продолжали убивать стрелков.
Дальше боец толком ничего не помнил, в памяти сохранились лишь отдельные короткие обрывки. Голова относительно ясно заработала лишь в тот момент, когда какая-то раненая лошадь чуть не перебила ему ногу, лягнув в бедро. Именно это его и спасло, потому что упал он за миг до того, как тяжеленная стальная штуковина прогудела там, где находилась его голова. Сразу подняться не смог и слегка растерялся, запутавшись в пространстве. Завалы из тел перекрывали обзор со всех сторон, не понять, где здесь что. Он куда-то пополз по куче трупов, начал было подниматься, а потом почему-то упал.
А когда, наконец, снова оказался на ногах, увидел, что чуть дальше высокий плечистый воин в блестящих доспехах убивает одного стрелка за другим. И те ему вообще ничего не могут сделать.
Судя по всему, это и есть обещанный враг.
Значит, его можно убивать.
Боец сам не понял, почему до сих пор не потерял арбалет. И когда наводил его, даже не задумывался, заряжен тот или нет. Просто сделал так, как учил сержант, объясняя, что надо предпринимать, когда враг находится близко. В таких случаях он разрешал не ждать приказа и не отвлекаться на возню с корявым прицелом. Следовало просто навести оружие на середину фигуры и плавно, ни в коем случае не дергая, потянуть спуск.
Боец именно так и поступил, после чего тяжеленный, почти полукилограммовый болт разворотил блестящую броню между лопаток.
Это было последнее, что он увидел на том холме. Мешочек для трофеев раздулся так сильно и с такой быстротой, что отброшенный им колчан крутанулся на перевязи и стукнул по затылку с такой силой, что перед глазами потемнело. И этот удар не был единственным. Нет, оружие врагов тут ни при чём, нечто неведомое атаковало изнутри, раздувая грудную клетку, перекрывая глотку и разрывая рот. И даже закричать от чудовищной боли боец не смог, из полностью забитого горла ни звука не донеслось.
Так и свалился молча.
Очнулся он в каком-то незнакомом бараке, где плечом к плечу лежали люди без сознания, люди мёртвые, люди кричащие, и люди молчавшие, но боли в их глазах было много.
Приблизившийся человек в богатой, но очень грязной одежде, улыбнулся без радости и почему-то назвал бойца Лопнувшим Хабом. Пару раз провёл над грудью и лицом ладонью, излучавшей странное тепло, приглушающее боль, пообещал подойти позже и принялся водить руками над соседом. Тот выглядел так, что пора нести на кладбище, однако всё ещё пытался дышать, пуская между раздробленных челюстей кровавые пузыри.
Сосед умер спустя пару часов, но продолжал занимать место до вечера. Мертвецов и ампутированных конечностей в бараке хватало, потому что приставленные к лекарям помощники из солдат не справлялись. Нет, они не ленились, они старались так усердно, что их пошатывало от усталости, но для такого объёма работы их было слишком мало.
Ночью заснуть не удалось, нестерпимая боль не позволила. А утром пришёл сержант и вместо того, чтобы наорать или даже настучать кулаками, совершенно несвойственным ему голосом объяснил, что их армия победила, и враги улепётывают со всех ног назад на свой проклятый юг.
Новость бойцу не понравилась. Ведь если он так и продолжит здесь лежать, враги успеют убежать далеко, и догнать их будет сложно.
Значит, убить их не получится.
А это плохо.
Это почти катастрофа.
Также сержант сказал, что у бойца сломана нога и треснул череп, но это сущая ерунда в сравнении с тем ранением, из-за которого он попал в самый страшный барак. Именно сюда сносили безнадёжных, которым до смерти всего ничего оставалось. И то, что он до сих пор жив, даже мудрые лекари считают великим чудом.
Оказывается, бойцу, чьё имя безграмотный и смертельно уставший сержант так и не вспомнил, удалось убить какого-то особенно сильного врага. При победах над людьми выпадает немало трофеев, это всем известно, но когда разница сил настолько велика, их выпадает больше. Гораздо больше. Очень и очень больше. Жалкий традиционный мешочек, что входит в экипировку арбалетчиков, не смог всё вместить. ПОРЯДОК начал сыпать лишнее в рот, в глотку и в пищевод бойца. Но даже там добыча не поместилась, она начала высыпаться в больших количествах, жестоко раздирая внутренности и разрывая лицо.
Ранения оказались столь тяжёлыми и кошмарными на вид, что бойца поначалу приняли за мёртвого. Сержант приказал поднять его тело за ноги и потрусить, чтобы выпали трофеи, застрявшие в развороченной глотке. И когда бойцы начали выполнять приказ, «труп», освобождаясь от «фатальной добычи», внезапно захрипел.
Сержант в медицине понимал немного и потому не придумал ничего лучше, чем приказать продолжать трясти раненого посильнее и по спине при этом стучать без жалости. Но больше тот ни звука не издал, и как ни прислушивались, ни дыхание, ни биение сердца определить не смогли.
К счастью в этот момент мимо проходила надменная девушка-северянка из свиты великого и ужасного десницы. По какой-то непонятной причине она снизошла до истерзанного рядового, применила на него несколько раз лекарский навык. Сказала, что это раненого ненадолго стабилизирует, и пошла дальше, помогая по пути таким же сильно пострадавшим бойцам.
Также сержант сообщил, что прямо там, на холме, он лично принимал участие в жестокой расправе над одним из своих солдат. Тот попытался умыкнуть трофеи, высыпавшиеся из разорванного рта. Такое деяние считалось тягчайшим проступком, за это полагался строгий суд. Но на поле боя в подобных случаях предпочитали обходиться без формальностей, так что вор получил своё пусть и не вполне по закону, зато сполна и быстро.
Уходя, сержант оставил крепкий мешок, наполненный до половины. Сказал, что в него сложили всё, что выпало из глотки бойца. Посоветовал использовать добычу вместо подушки. Очень уж дорогое содержимое, большой соблазн, могут попытаться украсть. Порядка в бараке нет, если вор сразу не попадётся на горячем, найти его будет непросто.
И да, сержант тоже назвал бойца Лопнувшим Хабом. Как объяснил один из соседей, выживший, но покалеченный, это персонаж какой-то северной сказки про странного мальчика, которому ПОРЯДОК давал много трофеев даже за победы над мухами. И всё было прекрасно до тех пор, пока ему не захотелось большего. Он убил мышку, и с ним случилась та же неприятность: разорвал себе и рот, и глотку.
Вот так боец, чьё имя никого не интересовало, вдруг стал сказочным Лопнувшим Хабом. Имя получилось длинное и неудобное, но его быстро запомнили и рядовые, и сержанты, и, что звучит невероятно: офицеры. Даже из корпусных пехотных отрядов приходили посмотреть на «счастливчика, убившего очень жирную мышь».
А когда здоровье пошло на поправку, Лопнувшего Хаба посетил какой-то очень важный и очень богатый человек. Его зажиточность выдавала не только одежда, а и внешность, ведь чтобы наесть такое пузо, придётся потратить невероятное количество денег. Этот толстяк повёл себя на удивление благодушно и поговорил с бойцом, практически как с равным, то и дело называя его бедным мальчиком. Выразил убеждённость, что до ранения боец был мальчиком не только бедным, а и симпатичным, и пожелал не просто выздоровления, а возвращения былой привлекательности. Напоследок он оставил какого-то юношу, чтобы тот помог разобраться с трофеями.
Лопнувший Хаб до того дня использовал мешок с добром как подушку, опасаясь в него заглядывать. Людей в бараке много, и не все безнадёжно покалеченные. На то, чтобы украсть у соседа, много силы не требуется.
Очень не хотелось потерять то, из-за чего пришлось перенести такие муки и превратиться в урода. И непонятно, что делать в случае поимки злодея. То, что на поле боя таких убивали быстро, безо всякого суда, боец осознал. Но как люди отнесутся к тому, что он убьёт воришку прямо здесь, в лекарском бараке?
И да, насчёт урода — не преувеличение. Не надо даже на ровную воду смотреть, чтобы в этом убедиться. Достаточно ладонью по лицу провести, и нащупаешь бугристые кривые рубцы, что тянутся от углов рта. Лекари, разрываясь между множеством раненых, кое-как, наскоро, зашили рваную плоть, не озаботившись о качестве работы. Да и навыков у них не хватало, чтобы вернуть ровную кожу и привести мышцы в полный порядок. Даже воду пить с такой мордой поначалу было больно, а от мимики почти ничего не осталось. Даже если попытаться чуть-чуть улыбнуться, выходила кошмарная гримаса.
Из «барака мертвецов» Лопнувший Хаб вышел на своих ногах. Говорить он мог еле-еле, некоторые звуки никак не давались, но на следующее утро голос почти вернулся в норму. А уже три дня спустя боец ощущал себя таким бодрым и сильным, каким не ощущал никогда. И всё потому, что он начал использовать трофеи так, как ему объяснил тот юноша, оставленный толстым богачом.
Некоторые люди считали Хаба глупцом из-за его необщительности. Но он обоснованно полагал, что всё наоборот, — это его окружают неумные люди, и ему просто не нравится с такими разговаривать. К тому же от проблем с местным наречием не избавился до конца, что тоже не способствовало желанию вступать в беседы. Так-то голова у него работала неплохо, он прекрасно понимал, что продав добычу, станет обеспеченным человеком. И, возможно, он бы так и поступил когда-нибудь в будущем. Но только в очень отдалённом будущем.
Потому что в ближайшем будущем он намеревался убивать. Он надеялся, что с новыми силами и полученным в битве опытом сумеет делать это гораздо эффективнее.
Ему вернули старый арбалет, и он почти всё свободное время тщательно с любовью полировал его детали, периодически доставая сержанта вопросами о дате следующих учебных стрельб, чем приводил его в замешательство.
Изнурительные марш-броски по жаркой степи до полигона во всём отряде нравились лишь одному человеку.
Лопнувшему Хабу.
Спустя ещё несколько дней состоялся смотр, на который вывели жалкие остатки девятого стрелкового отряда. Из тысячи бойцов остались меньше четырёх сотен, часть из которых ещё не оправилась от ран.
На смотр заявился тот самый десница: великий и ужасный. То, что он выглядел удивительно молодо, ничуть Хаба не обманывало. Он уже наслушался от других бойцов о деяниях этого страшного человека. Одно то, что тот с небольшим отрядом своих телохранителей перебил до последнего человека всех некромантов чёрной кварты, уже заставляло смотреть на десницу с завистью. Ведь никто не сомневался в том, что большая часть тех смертей — его рук дело.
А ведь это далеко не первая учинённая им резня.
Боец пока даже мечтать не мог о таком количестве убийств. Это принципиально иной уровень душегубства. Незлобный с виду молодой человек заслужил бесконечное уважение.
Проходя мимо, десница остановился напротив Лопнувшего Хаба, долго на него смотрел, будто что-то вспоминая.
А потом спросил, умеет ли тот считать, читать и писать. Хаб ответил честно, что до ста считает уверенно, а дальше не пробовал, потому что до сих пор не требовалось. И читать тоже умеет на мудавийском не очень быстро, а на святом языке совсем медленно. Пишет и на том и на другом без ошибок, но тоже не быстро.
Десница на это обозвал его полиглотом. Наверное, какое-то северное ругательство. Приказал, чтобы счёт освоил до ста тысяч и читать научился быстрее, а не по слогам. Затем, пошептавшись с офицером, ошеломил, сказав, что грамотные люди отряду нужны, и теперь он сержант. А когда освоит поставленные задачи и проявит себя, глядишь, и выше поднимется.
Мол, наступают какие-то новые времена, и те, кто достойно повели себя в битве Трёх королей, могут рассчитывать на многое.
Перед тем, как направиться дальше, десница спросил имя.
Боец уже привык к новому, и, не задумываясь, ляпнул, что он Лопнувший Хаб.
Десница рассмеялся, но тут же осёкся и покачал головой. Сказал, что Хаб закончил плохо и вообще был мухоловом-неудачником. Мол, негоже героям битвы Трёх королей походить на того, кто принял глупую смерть от какой-то ничтожной мыши. Он приказал офицеру найти лекарей-хирургов, которые поправят шрамы на лице.
А затем, снова заулыбавшись, заявил, что во славу какого-то великого Гюго нарекает Лопнувшего Хаба Гуинпленом. И настрого запретил всем употреблять старое имя.
К деснице в отряде и до битвы относились особо, как к обычным людям не относятся, а после неё он для всех без исключения вознёсся на уровень божества. Так что первый же солдат, который не был свидетелем этой сцены и, как всегда, назвал Гуинплена Лопнувшим Хабом, тут же много раз упал на абсолютно ровном месте и срочно отправился к лекарям. Причём офицер, прекрасно видевший зверское избиение, никак не препятствовал.
Попадать к лекарям — дело ненужное, поэтому с тех пор бойца звали исключительно Гуинпленом.
Глава 6 Прощай и здравствуй вундерваффе
Глава 6
Прощай и здравствуй вундерваффе
Интересный факт, этот странный «человек-улыбка» из рядовых «тряпок» поднялся до сержанта избранной тысячи без протекций и боевого опыта. И мало того, состоит в особой стрелковой группе, куда набирают избранных. При этом он даже не участник боя у Козьего пруда, он всего лишь один из последних рекрутов, которых или вообще не учили, или учёба занимала считанные дни. Наскоро вбив в головы минимальные азы, их бросили в мясорубку коровьей ярмарки.
Время было непростое, тогда частенько брали всех подряд без расспросов, спеша в последний момент заполнить оставшиеся вакансии. Вот и получилось, что я даже настоящее имя его не знаю, и, аккуратно интересуясь, выяснил, что я такой не один. Какая-то путаница с документами у вербовщиков случилась, а офицер роты зачем-то потащился со списками на битву, где и сам сгинул, и бумаги затерялись.
Но безымянным этот солдат не остался. Моя давняя шутка с Гуинпленом почему-то имела бешеный успех, прозвище закрепилось намертво. И это несмотря на то, что здесь никто не может понять его смысл, ведь для этого надо быть мало-мальски грамотным землянином.
С тех пор «красавца» иначе не называют, и во всех списках он значится именно так.
«Красавец» в кавычках не просто так. Эта жертва неведомых здесь компрачикосов изволит чудить. Говоря проще, Гуинплен наотрез отказался избавляться от безобразных шрамов. Как только лекари привели в порядок лицевую мускулатуру, что позволило ему, наконец, нормально принимать пищу и внятно говорить, так сразу от них и сбежал. Сказал, что проведенного лечения более чем достаточно, ну а что до внешности, она его вполне устраивает.
Я же так и сказал — странный. Причём это не единственная его ненормальность. За несколько месяцев он не просто счёт освоил, он научился в уме совершать сложные вычисления. Также достиг успехов в чтении и каллиграфии, а с картами навострился так хорошо разбираться, что ПОРЯДОК подкинул ему соответствующий навык.
Между прочим — нечасто такое случается. Да, Гуинплен за счёт своего мешка трофеев даже без учёта стандартной «подкормки шудр» неплохо поднял Меру ПОРЯДКА, но на некоторых умениях и она не очень-то часто срабатывает.
Это как раз из таких.
То, что его Баланс не наказывает за чрезмерную скорость освоения трофеев — ещё одна необычность. Даже я в своё время так не частил.
Впрочем, с проблемами я тогда столкнулся не сразу, так что, возможно, у этого необычного солдата ещё всё впереди.
Но по мне главная его странность — то, что он вообще остался в армии и изъявил желание принести клятву шудры. С таким немалым мешком добра этот сержант мог стать, например, основателем купеческого дома, открыть сеть трактиров, выкупить у наших интендантов породистых южных скакунов и устроить конезавод... Да в мире хватает разных способов, что позволяют даже простолюдинам добиваться высокого положения.
Некоторые свежеиспечённые аристократические семьи очень стыдятся своей недавней истории, потому что именно так и образовались. Удачливые люди из простого народа делали хорошие деньги, зарабатывали себе репутацию, брали из обнищавших кланов полукровок или даже полноценных невест. Прокачивали одного наследника за другим, из поколения в поколения, скрещивали и так и эдак, пока не получали какие-то закреплённые за семьёй особые параметры ПОРЯДКА. Наличие таковых уже само по себе — серьёзная заявка на благородство.
Сложный и длительный процесс, но ничего невозможного нет.
Гуинплен явно не обделён талантами. С виду он тощий подросток, однако убедил вербовщиков, что ему уже больше шестнадцати и каким-то образом не оставил ни в их памяти, ни в списках своё имя. Да, он попал в благоприятный момент, когда гребли всех подряд, но ведь брали не совсем вслепую. Нельзя не заметить, что речь у него не вполне правильная, но при этом не упрощённая, а кожа чересчур тёмная даже для кочевника из южных областей Мудавии. А это у нас один из первых признаков, по которым высматриваем шпионов Тхата.
Однако его взяли даже без пометки о благонадёжности.
Нет, он точно не пустоголовый.
Не знаю, что довело его до бедственного положения, заставившего пойти в арбалетчики, зато знаю Мудавию и ничему не удивляюсь. Здешняя стабильность такова, даже самый преуспевающий гражданин может запросто на дне оказаться в любой момент. Да, он не без странностей, но у солдат обладатель кошмарной улыбки стал кем-то вроде живого талисмана. Вы только представьте: с ним даже старшие офицеры считаются. Столь интересными людьми не разбрасываются, я рад, что он на нашей стороне. Сейчас Гуинплен «свободный сержант» в особом взводе. То есть своего десятка у него нет, он вроде зама своего командира взвода, но по сути почти сам по себе. На данный момент он единственный младший командир арбалетчиков, не прошедший через учебный лагерь на севере. Даже те, кто родом из Мудавии, там побывали, потратив прорву времени на дорогу, обучение и, главное, практику, когда их гоняли по определённым «полянам» с целью набить нужные навыки.
Гуинплену эти «поляны» ни к чему. После битвы Трёх королей в его мешке оказалась такая коллекция навыков, что на её освоение уйдут годы и годы. Причём некоторые его умения в Пятиугольнике добыть невозможно.
Ну или я просто не знаю нужные «поляны».
И да, он единственный сержант, который никогда не расстаётся с арбалетом. Поговаривают, даже спит с ним, используя вместо подушки. Может и привирают, но похоже на правду. Так-то им оружие положено, а вот стрелять необязательно, их дело на поле боя — командовать теми, кто стреляет. Но Гуинплен — это Гуинплен, с ним почему-то даже Шайм Аккос не спорит. А он, между прочим, главный у стрелков. Сбежавший в Пятиугольник из-за долгов семьи уроженец какого-то мелкого свободного города, сумевший сделать в моём войске карьеру. От простого дружинника до тысячника арбалетчиков поднялся.
— Гуинплен, ко мне! — скомандовал я.
Тот покинул своё место перед строем, приблизился, замер.
Я протянул руку:
— Дай мне свой арбалет.
