Алексей Корнелюк "Я думал, ты станешь кем-то"

Я думал, ты станешь кем-то
Алексей Корнелюк

Он не хотел стать великим. Он просто боялся остаться обычным.

Сергей Лисицын почти сорок лет жил нормально. Работа, семья, ипотека, дочь, старая машина, редкие встречи с друзьями, усталость по утрам и привычка отвечать всё нормально, даже когда внутри скребло так, будто там кто-то ложкой снимал ржавчину. А потом на встрече выпускников бывший одноклассник бросил фразу: Я думал, ты станешь кем-то. Не оскорбил. Не унизил. Просто сказал вслух то, от чего Сергей всю жизнь пытался убежать.

С этого вечера он начинает доказывать. Жене. Отцу. Одноклассникам. Молодому коллеге. Себе семнадцатилетнему, наглому, голодному, ещё уверенному, что жизнь обязательно даст ему большую сцену. Сергей ввязывается в рискованную сделку, начинает гнать себя, врать, сравнивать, считать чужие победы и презирать свою обычную жизнь. Пока однажды не понимает: он так боялся быть неудачником, что чуть не потерял единственное настоящее, что у него было.

Алексей Корнелюк

Я думал, ты станешь кем-то

Глава 1. Я думал, ты дальше всех пойдёшь

Сергей Лисицын начал врать ещё в гардеробе, хотя ничего такого не планировал. Он просто снял куртку, протянул её женщине с лицом уставшей иконы из районной поликлиники, получил пластиковый номерок и услышал за спиной голос, который пах школьным спортзалом, дешёвым одеколоном и мокрыми кроссовками после физкультуры.

— Лис? Ты, что ли?

Сергей обернулся с выражением человека, у которого всё в жизни в порядке, кроме, возможно, качества воздуха. Перед ним стоял Костик Жеребцов — бывший толстяк, бывший отличник, бывший мальчик с вечными соплями и пеналом в виде гоночной машины. Теперь Костик был не толстяк, не отличник и точно не мальчик. Он был плотный, лысоватый, борода клинышком, пальто дорогое, живот деловой, не распущенный, а как будто утверждённый бухгалтерией. На руке часы. Не такие, чтобы кричать, но достаточно тяжёлые, чтобы Сергей сразу их заметил и сделал вид, что не заметил.

— Я, — сказал Сергей. — А ты чего, Жеребец, совсем человеком стал?

Костик засмеялся, обнял его одной рукой, другой придержал телефон, будто боялся, что тот выскользнет и начнёт жить отдельно.

— Да какой человеком. Так, пытаюсь. Ты-то как? Чем занимаешься?

Вот тут Сергей мог сказать правду. Руководитель отдела продаж в компании, которая продавала инженерное оборудование, расходники, крепёж, какие-то проклятые муфты, насосы, клапаны и железные штуки, о которых нормальные люди вспоминали только тогда, когда у них что-нибудь текло, скрипело или взрывалось. Зарплата нормальная, если не смотреть по сторонам. Ипотека. Дочь. Жена. Машина, которая заводилась не с первого раза только зимой, зато летом делала вид, что она ещё ого-го. Жизнь без катастрофы. Жизнь, за которую в новостях не стыдно. Жизнь, которую почему-то было невозможно произнести вслух перед человеком с тяжёлыми часами.

— В продажах, — сказал Сергей и сам услышал, как это прозвучало. Как будто он до сих пор таскал коробки с рынка. — Но сейчас думаю одну тему запускать. Свой проект.

Костик кивнул с уважением, которое Сергей тут же возненавидел, потому что оно было выдано авансом, а авансы всегда пахнут будущим позором.

— Красавчик. Давно пора. Ты всегда голова был.

Всегда голова. В школе эту фразу говорили учителя, когда хотели, чтобы он перестал рисовать на последней странице тетради уродливых президентов с рогами. Мать говорила это соседкам, когда он выигрывал районную олимпиаду. Отец говорил иначе: «С твоей головой можно было бы человеком стать». И почему-то именно отцовская версия застряла в нём, как рыбья кость. Не «ты умный». Не «я горжусь». А можно было бы. То есть пока не стал. Пока заготовка. Пока полуфабрикат. Пока мужчина в вакуумной упаковке.

Ресторан назывался «Мята и мрамор», что уже было подозрительно. Сергей не доверял местам, где в названии соединяли растение и строительный материал. Такие места обычно брали деньги не за еду, а за право сидеть под лампочкой красивее, чем ты есть. У входа стояла худая девушка в чёрном платье и с улыбкой человека, который давно простил человечество за наличные. Она нашла их бронь, провела в зал и махнула рукой в сторону длинного стола, где уже сидела часть одиннадцатого «Б», слегка расплывшаяся, облысевшая, отремонтированная стоматологами, кредитами и разводами.

— Серёга! — крикнул кто-то. — Лисицын! Живой!

— Пока да, — сказал Сергей. — Но вечер только начался.

Они заржали. Хорошо заржали, по-школьному, потому что первое время на таких встречах все радовались не друг другу, а тому, что смерть пока выбрала кого-то другого. Потом начиналась инвентаризация. Кто чем стал. Кто где живёт. Кто сколько весит, но вслух это не говорилось. Кто на ком женился. Кто развёлся. Кто уехал. Кто вернулся, как побитая собака, и теперь называл это «осознанным выбором региона». Кто купил квартиру. Кто купил вторую. Кто открыл бизнес. Кто закрыл бизнес и теперь говорил, что получил опыт. Опыт был такая удобная штука: им можно было прикрыть любую финансовую яму, как ковриком в прихожей.

Сергей сел между Костиком и Леной Сизовой. Лену он узнал не сразу. В школе она была девочкой с двумя косами, прыщом на подбородке и почерком, которому завидовала даже учительница русского. Теперь у неё были короткие волосы, усталые глаза и лицо женщины, которая слишком много раз видела людей без красивых историй про себя. Она работала врачом. Кажется, психиатром или неврологом, Сергей не запомнил, потому что слово «психиатр» всегда делало разговор либо слишком серьёзным, либо слишком шутливым, а он не любил оба варианта.

— Привет, Лисицын, — сказала она. — Ты всё ещё шутишь раньше, чем здороваешься?

— Это защитная реакция организма.

— Организм бы лучше выспался.

— Ты сейчас как врач сказала или как бывшая отличница?

— Как человек, который видит мешки под глазами на расстоянии трёх метров.

Сергей хотел ответить что-нибудь бодрое, но официант принёс меню, и все сделали вид, что не знают цен. Меню было из тех, где салат описывали так подробно, будто он пережил войну, эмиграцию и токсичные отношения. «Томаты с фермерским сыром и маслом из трав». Сергей посмотрел на цену и подумал, что за эти деньги томаты могли бы хотя бы позвонить его матери и сказать, что с ним всё будет хорошо.

— Ну что, мужики, — сказал Костик, листая меню. — Берём мясо? Или кто сейчас в этих ваших правильных темах?

— Я после сорока стал есть меньше мяса, — сказал Макс Громов, бывший капитан школьной команды по баскетболу. Теперь он был красный, большой и сидел так, будто стул находился у него в подчинении. — Давление, холестерин, жена с ума сходит. Говорит: умрёшь, козёл, кто ипотеку платить будет?

— Любовь, — сказала Лена. — В зрелом виде.

— Ага, — кивнул Макс. — У нас вся любовь через платёжный календарь.

Сергей засмеялся вместе со всеми, но смех у него вышел короткий, служебный. Он подумал о Тане. Перед выходом она стояла в дверях спальни с его рубашкой в руках и смотрела так, будто видела не мужа, а пятно, которое не отстирывается уже двенадцать лет.

— Надень синюю, — сказала она. — Она тебе идёт.

— Я не на смотрины.

— Ты на встречу выпускников. Это хуже.

— Там всем плевать.

— Если бы тебе было плевать, ты бы не мерил три рубашки и не матерился на живот.

Он тогда сказал что-то неприятное. Не грубое даже. Сухое. Из тех фраз, которые потом валяются в квартире, как осколки стекла, и все ходят аккуратно, делая вид, что ничего не блестит на полу.

— Тебе виднее, — сказал он. — Ты же у нас специалист по моему животу.

Таня молча положила синюю рубашку на кровать. Не бросила. Не швырнула. Просто положила. Это было хуже. Когда женщина бросает вещь, можно хлопнуть дверью и считать себя участником страстной семейной драмы. А когда она спокойно кладёт рубашку, ты просто мудак в прихожей, который никак не может застегнуть пуговицу на шее, потому что шея тоже решила участвовать в общем заговоре возраста.

Сергей всё-таки надел синюю. Теперь сидел в ней под ресторанной лампочкой, пил воду с лимоном и ненавидел себя за то, что хочет заказать не самое дешёвое блюдо. Не потому что голоден. Потому что Костик рядом уже заказал стейк, Макс — что-то с тунцом, а Лена — суп, спокойно, без всякой борьбы. У неё была эта отвратительная свобода людей, которые не соревнуются в меню.

— А Денис будет? — спросил кто-то с дальнего конца стола.

Разговор чуть просел. Даже официант как будто медленнее поставил бокалы. Денис Кравцов был школьной легендой наоборот. Не отличник, не спортсмен, не заводила. Маленький, злой, с вечно обкусанными ногтями и матерью, которая приходила на родительские собрания в пуховике с оторванным карманом. Его жалели так, как дети умеют жалеть: громко, обидно и с удовольствием. Потом Денис исчез после девятого класса, перевёлся куда-то, а спустя годы всплыл в интернете с фотографиями возле машин, стеклянных офисов, яхт, женщин и людей, у которых лица всегда были повернуты к деньгам. Он стал тем самым неудобным доказательством, что жизнь не обязана распределять призы по школьному табелю.

— Будет, — сказал Костик. — Он писал. Опаздывает. У него встреча какая-то.

— Конечно, — сказал Макс. — У кого-то же должна быть встреча. Мы-то так, пришли пожрать.

— Не завидуй, — сказала Лена.

— Я не завидую. Я презираю с интересом.

Сергей снова засмеялся, но внутри что-то маленькое и неприятное уже проснулось. Как таракан за холодильником. Не видно, но ты знаешь, что он там, шевелит усами, ждёт ночи.

Первые полчаса всё было почти хорошо. Они вспоминали учителей. Физрука, который называл всех «пассажирами» и носил свисток даже в столовую. Химичку, которая однажды кинула мел в Артёма Боброва и попала в портрет Менделеева. Классную руководительницу Нину Васильевну, которая верила, что из них выйдут люди, и, возможно, поэтому ушла на пенсию раньше времени. Они смеялись над школьными драками, контрольными, чужими причёсками, старой дискотекой, где Сергей впервые поцеловал Юльку Климову за колонкой, а потом три дня ходил с лицом космонавта, вернувшегося с секретной миссии.

Потом разговор незаметно перешёл в настоящее. Не резко. Никто не хлопнул по столу и не сказал: «Ну что, ублюдки, предъявляйте достижения». Нет. Всё случилось культурно. Через детей, районы, отпуска, работу, ремонт, школы, цены, врачей, жильё. Через слова «мы взяли», «мы продали», «мы строим», «мы переехали», «мы вложились», «мы сейчас смотрим». Это «мы» летало над столом жирной мухой. У всех были какие-то «мы», даже у разведённых. «Мы с партнёром». «Мы с командой». «Мы с инвесторами». Сергей тоже говорил «мы», хотя в его случае «мы» чаще всего означало он, Таня и банк, который сидел у них дома невидимым родственником, ел из их кастрюли и спал между ними.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/book/aleksey-korneluk/ya-dumal-ty-stanesh-kem-to-74075503/?lfrom=174836202&ffile=1) на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.