Марина Рисоль "Потерянная княжна"

С Гориславом они не сказать, что были друзьями, но Ридимичи были верными князю вельможами и стойко удерживали южные рубежи княжества Седовского вдоль Седогорья, откуда часто приходили кочевые племена яровитов — степняков на быстрых невысоких конях. Они грабили деревни, убивали жителей. Когда Ратич, город-крепость вдоль гор, возглавил по наказу князя Земислава отец Горислава — Богдан Радимич, то уже через пять вёсен жители юга выдохнули с облегчением. Набегов степняков стало в разы меньше, дороги вдоль гор стали безопаснее, а весь юг теперь богател, потому что торговля расцветала.

Богдан был верен князю Земиславу, и даже когда князь Чернограда, с которым у Седовского княжества хоть и мир, но очень шаткий, хотел подкупить его, предлагая удельные земли куда больше и дочь свою в жёны, Богдан отказался.

Идан и Горислав не раз в походах бились плечом к плечу. И княгиня говорила, что друзьями были, но три весны назад между ними словно чёрная кошка пробежала.

Горислав и Идан обменялись возгласами и скрестили мечи. Дружинники, обступив их с двух сторон, громко что-то выкрикивали и аплодировали.

Я же почувствовала, как в животе что-то сжалось, а руки остановились, перестав прясть. Замерли на нитке, что провисла. Сама не поняла почему, ведь подобные состязания были обычным делом.

Да и с чего бы мне было тревожиться?

Но, наверное, всё же пугали меня слова Живаны. Горислав пугал меня.

Некоторые в пряльне, особенно девки, тоже перестали прясть и стали украдкой поглядывать в окно. Смотрели они в основном на княжича Идана, а у некоторых тут же вспыхнул румянец на щеках.

Немудрено, ведь почти все девки во дворе заглядывались на него. Княжич был красив и мужественен, улыбался редко, но если улыбался… А многие и от его взгляда сурового трепетали, то бледнея, то краснея.

Но то, как Идан смотрел на меня… Это была не просто его привычная суровость. Это была леденящая душу ненависть. И я уже давно перестала пытаться понять, чем именно я её вызывала.

Живана и Милада сочувствовали мне. Нянька часто вздыхала, когда я, зарёванная после встреч с ним во дворе, вбегала в свою светлицу.

Тренировочный бой длился долго. Ни Горислав, ни Идан не уступали друг другу в силе и ловкости. Со стороны их бой был похож на странный смертоносный танец, где они то уклонялись, то пригибались, то делали выпады.

В пряльне раздались резкие выдохи, когда меч Горислава скользнул по плечу княжича, и рукав рубахи тут же окрасился в алый цвет. Я поймала себя на том, что тоже задержала дыхание, а нить на пальце натянула так, что та врезалась в кожу до боли.

Идан же, бросив короткий взгляд на раненое плечо, только удвоил или даже утроил силу, атакуя Радимича. И вот после двух выпадов и подсечки, Горислав оказался на земле, а меч Идана концом своим коснулся горла соперника.

На секунду все замерли. Дружинники тоже замолчали. Мечи были хоть и тренировочные, но убить ими можно было. И на секунду у меня возникла мысль, что именно это Идан и сделает, потому что взгляд его пылал яростью такой, которой обычно не видать в дружеских тренировочных боях.

Но уже через мгновение он убрал меч и отошёл, и даже руки Гориславу не подал.

— Княжич явно не в духе сегодня, — прошептала Живана, склонившись ко мне. — Ой, Дарьяна! Смотри, у тебя кровь!

Я опустила глаза и с удивлением обнаружила, что мой палец и нитка испачканы кровью.

— Порезалась, — пробормотала я и отложила пряжу.

Пообедав рыбной похлёбкой и творогом, мы с Живаной отправились складывать сушёную мяту и чабрец в холщёвые мешочки. Все переплели нитью и передали жене лекаря.

Вечером в большом зале ужин накрывали поварята на десятерых. Богдан Радимич с сыном и дружиной должны были уехать утром, пировать князю не хотелось, он всё ещё скорбел по жене, но накормить ближайшего соратника был обязан с почестями.

Я же, затолкав в рот сыр и запив квасом под пристальным сердитым взглядом Милады, отправилась к себе.

— С голоду помрет скоро, светится вся уже, — сетовала мне в спину нянька, провожая, но я её не слушала. Все мои мысли были заняты возможным разговором Богдана и князя о судьбе его сына и моей…

Внутри всё холодело и поджималось, кровь стучала в висках. Мне хотелось броситься к князю, упасть ему в ноги и умолять не отдавать меня Гориславу, позволить пожить тут ещё хотя бы три весны.

Но князь с гостями уже был в праздных палатах, а туда я и не подумала бы сунуться.

Вечером меня снова знобило, словно в лихорадке, но лоб не казался горячим. Я натянула на себя одеяло из овечьих шкур, закуталась вся в него, поджав ноги, но согреться не получилось. Зубы стучали, выбивая странную ломанную мелодию, а по плечам бежали мурашки.

Провертевшись с боку на бок, пока луна встала высоко, я всё же провалилась в сон.

Разбудил же меня запах удушливого, едкого дыма и крики, доносящиеся с улицы.

Княжеский терем горел.

Глава 7

Я откинула одеяло и вскочила на ноги. В горле бился удушливый страх, сердце стучало так гулко, что бой его отдавался во всём теле.

Я бросилась к окну, дёрнула ставни и всмотрелась через хрусталь*. Разглядеть смогла только тьму и рыжее зарево.

Отперев щеколду, я толкнул раму, распахивая окно, и охнула.

Всё ещё была ночь. Но двор был виден как днём из-за огня, что охватил его. Конюшни, скотный и птичий дворы были охвачены пламенем полностью. Амбары и охотничьи лабазы — тоже.

Как и часть самого княжеского терема…

Едкий дым пахнул в лицо вместе с прохладой ночи. Крики людей, ржание лошадей, вопли со скотного двора — всё смешалось в страшный гул.

— Батюшки… — прошептала я, ощущая, как моё горло сводит.

Я бросилась к двери прямо в нательной рубашке. Едва распахнула её, в лицо ударило жаром и дымом.

Огонь был ближе, чем мне показалось!

Я бросилась по коридорам терема в непроглядной тьме, потому что на стенах не горело ни одной лучины. Но я знала путь, поэтому передвигаться получалось быстро. Ровно до того момента, как наткнулась на что-то на полу. Перецепившись, я упала, едва успев вытянуть перед собою руки.

— Ох! — резко выдохнула, приземлившись на ладони, которые тут же обожгло болью.

Ощупав руками пол, я наткнулась на то, через что перецепилась.

Это был человек.

— Эй! Кто это? — я потрясла его, схватив за одежду.

Но в ответ мне была только тишина.

Я пошарила руками и наткнулась на руку, которая была… холодной!

Вскрикнув, я отдёрнула свои руки. Внутри всё скрутило, пульсация в висках усилилась.

Нужно было бежать дальше! Спасаться от этого едкого дыма!

Я поднялась на ноги и нащупала стену. Из-за падения понимание, где я и куда бежать в сторону лестницы, стёрлось. Всё в голове будто перемешалось.

Но внезапно я услышала отдалённые крики. Кажется, это был голос княжича!

— Идан… — прошептала я, продолжая бежать. — Идан!

Я несколько раз позвала княжича, но горло начинало саднить. Горечь обжигала и заставляла кашлять. В груди горело.

Но я всё же смогла выбраться к лестнице!

Здесь уже тьма отступила, но место её заняли отблески пламени, что пожирали княжеский терем сажень за саженем**.

Мои ноги дрожали. Я уже едва их могла передвигать, крепко держась за перила лестницы, потому что в груди болело и жгло.

Я видела, как пламя поползло вверх по длинным наоконникам к верхним окнам большой палаты. От дыма и жара слезились глаза. Голову застилал туман, в висках скребло.

— Идан… — успела прошептать я, а следующий вдох уже сделать не смогла, успев ощутить вспышку боли в плече, когда повалилась на ступени. Но и эта боль утонула во тьме…

…

— Даша! — Мария Витальевна трясла меня за руку. — Ты вся бледная. Может, выйдешь на улицу?

— Да ну, а дети… я… — я мотнула головой и сглотнула вязкую слюну.

— Ну здесь я, присмотрю. Первый раз, что ли. Выйди на воздух.

— Хорошо, спасибо, — я благодарно кивнула коллеге и медленно пошла к выходу.

В переднем зале мой взгляд снова упал на картину с горящим теремом. И она снова показалась мне такой живой, словно изображённое я видела не на холсте, а в реальности смотрела в окно, наблюдая, как пламя пожирает деревянные постройки. И снова, кажется, почувствовала запах гари.

Может, это 3-D музей? Или как в музее Нефти в Бахрейне, где пахнет нефтью для полноты картины? Или, банально, у работников в их технической комнате чайник сгорел или микроволновка, ну мало ли.

На улице мне действительно стало легче. Гул в висках стих, дышать стало легче. Привкус дыма на языке и в носоглотке уже не так явно ощущался.

Я приложила к горящим щекам прохладные ладони и несколько раз глубоко вдохнула. Нужно было возвращаться к детям.

Когда я вернулась в здание музея, ребята с экскурсоводом уже направлялись в локацию периода Ивана Грозного.

— Ой, я, кажется, заколку потеряла! — воскликнула Таня, девочка из шестого “Б”. — Можно я схожу в предыдущий зал?

— Я поищу, — улыбнулась я ей. — Продолжай слушать экскурсовода, чтобы не пропустить интересное.

Развернувшись, я снова направилась в зал Руси девятого века. Теперь он был пустым и безмолвным, а мои шаги казались слишком громкими. Я невольно поёжилась, но, сморгнув оцепенение, начала внимательно осматривать пол в поисках заколки девочки.

Вот она! Лежит прям под стеклянным стеллажом на полу.

Я подошла и наклонилась, чтобы поднять заколку, но мои виски снова резко завибрировали. Кровь застучала в ушах, пальцы сковало покалыванием.

Выпрямившись, я отшатнулась. Мой взгляд упал на тот самый камень. Пришлось несколько раз моргнуть, потому что мне показалось, что он издавал тихий, едва слышный гул и слабо вибрировал.

— Бред какой-то, — прошептала я пересохшими губами и вдруг закашлялась. В горле ощущалась сильная горечь дыма.

А ещё мне непреодолимо захотелось прикоснуться к камню. До дрожи в пальцах. Казалось, что это самое сильное желание из всех, что я когда-либо испытывала. Жизненно необходимое прикосновение, без которого я могу умереть прямо здесь и сейчас.

Совершенно не отдавая себе какого-либо отчёта, будто пребывая в тумане, я открыла верхнее стекло стеллажа и потянулась кончиками пальцев к камню…

*В 9 в. окна на Руси в богатых домах “стеклили” слюдой, которую называли хрусталём.

** мера длины, равная 2,13 м

Глава 8

Тьма вокруг меня была такой плотной и удушающей, что я даже не осознавала границы своего сознания. Меня будто выбросило за пределы этого мира в безвременье. В вакуум несуществования, где было лишь… ничего.

Я даже не поняла, как долго там находилась. Столетия или мгновения.

— Дарьяна! — донеслось откуда-то, и я почувствовала странную пульсацию.

Тук-тук. Тук-тук.

— Очнись! Дарьяна!

Вокруг стала ощущаться странная вибрация. Мне стало… больно. В груди. И в горле. И будто во всём теле.

— Давай же! — боль опалила и лицо, словно мне дали пощёчину. Странный стук становился громче и начал концентрироваться у меня в груди.

Сердцебиение. Это был стук моего сердца!

Или… не моего?

А потом меня накрыло. Звуки резко ворвались в голову — вопли поодаль, чьё-то хриплое дыхание, треск, лошадиное ржание.

Запахи — гарь, кровь, дым.

И боль… она была самой яркой из всех ощущений.

У меня болели лёгкие, горло, саднила кожа на лице и дико пульсировало плечо.

— Давай же! Открой глаза, Дарьяна! — меня снова сильно встряхнули, и я, застонав, приоткрыла веки.

— Жива, — резкий выдох донёсся до моего слуха, всё ещё будто через вату, но уже куда чётче.

Очертания тоже приобретали резкость. Небо было тёмным, но вокруг было достаточно света, чтобы разглядеть лицо склонившегося надо мною молодого мужчины. Тёмные, всклокоченные волосы, суровый сосредоточенный взгляд, лицо перепачкано сажей, рубаха порвана.