Как ни странно, тело расслабляется. Сознание концентрируется на жутком сталкере, цепляется за него, как за спасательный круг, чтобы переключиться, вспомнить, кто мой настоящий враг.
– Юна… Ты не моя ассистентка, ты моя сестра, так что… Обещай, что, хоть и перестанешь работать со мной, всё равно будешь часто навещать, – Тина поджимает губы. Верный признак того, что она готова расплакаться.
Я глубоко вздыхаю и улыбаюсь. Конечно, ей тоже трудно. Мы привязаны друг к другу, но она знает, что нужно отпустить сестру, дать ей свободу развиваться, а я… Я тоже знаю, просто мне страшно отпускать её.
– Поверь, мои визиты успеют надоесть вам с Сэлом.
Тина усмехается, садясь рядом, и на какое-то время мы замираем в объятиях друг друга.
– Пора готовиться к репетиции! – Сестра отстраняется, чмокает меня в щёку и поднимается. – Грету я отпустила. Она брата провожает, он сегодня уедет, будет учиться в Центральном кантоне.
Я угукаю, копаясь в своей сумке. Из её недр извлекаю ещё нераспечатанную упаковку лекарства и протягиваю ту Тине:
– Вот, таблетки. По моим подсчётам у тебя должны были сегодня закончиться… – Мой голос медленно угасает, когда я вижу, как округляются глаза сестры и с каким ужасом она смотрит в ответ.
Её тело начинает подрагивать, по щекам текут слёзы. Я тут же вскакиваю, подвигая к ней стул и заставляя опуститься на него.
– Предки, я такая дура, Юна! – всхлипывает она. – Я так привыкла, что у тебя всё схвачено, что забыла о таблетках! А Грете мы не передали это и… Я идиотка!
Тина почти захлёбывается словами, она хватается за мои руки, сжимая запястья. Я опускаюсь на корточки перед ней и спокойным тоном произношу:
– Ты пропустила приём, понятно. Это не катастрофа.
– Катастрофа! Это значит, что… у меня будет приступ… А если он случится на сцене? Меня снимут с постановки, я всех подведу и…
– Стоп! Глубокий вдох, – приказываю я, – и выдо-о-ох. Молодец. Ещё раз, сама. Послушай, такое уже бывало. Помнишь, когда ты ездила к своей маме? Ты тоже пропустила несколько дней, и приступа не было.
– Да, но стресс… Он повышает риски, и сцена, софиты… Я не выдержу без таблеток.
– Но до этого выдерживала. И сегодня выдержишь. Сейчас ты примешь лекарство и будет легче, вечером ещё раз и завтра тоже.
– Д-да… Н-но вдруг…
– Никаких вдруг! – строго отрезаю я. – Напоминаю, что твоя сестра – гиперопекающая контролирующая всё сучка, и с тобой не произойдёт ничего непоправимого, пока она рядом. А я рядом Тина. Ты будешь видеть меня со сцены. Но если почувствуешь, что не справишься, мы поедем домой, и ты отдохнёшь.
Тина мотает головой:
– Сегодня важная часть, не хочу пропускать… Ты будешь со мной?
– В первом ряду.
– Даже в туалет не пойдёшь? – чуть ободрившись спрашивает сестра.
– Пожалуй, на сегодня с меня хватит театральных туалетов.
***
Как и обещала, я сижу в первом ряду. Через несколько мест от меня – постановщица, дымящая сигаретой и периодически вставляющая замечания. В начале репетиции Тина кажется зажатой, она беспокоится, то и дело ищет меня взглядом. Я никуда не ухожу и почти не шевелюсь, пристально следя за ней. Вслушиваясь в её голос, ловлю себя на том, что начинаю невольно расслабляться, а нужно собраться, но это работает как условный рефлекс на убаюкивающий нежный голос сестры.
Когда-то давно, когда мы с мамой переехали в загородный дом господина Клейна, моего отчима, фамилию которого я теперь тоже ношу, Тина сторожила мой сон от кошмаров и пела колыбельные…
Дурные сны преследовали меня очень долго. Я вскакивала по ночам и беззвучной тенью бродила по огромному дому, боясь потревожить кого-то, но и боясь вернуться в спальню, где не на что было отвлечься. Наши с Тиной комнаты находились рядом, и если она слышала шаги, то выходила меня искать. Поначалу я не доверяла ей. Новоявленная сестра казалась мне странной, слишком наивной, рафинированной, глупой пустышкой. Однажды я ей так и сказала. Она совсем не обиделась. Или не показала, что обиделась. Зато открыла шоколадные конфеты и отдала самые вкусные из них.
Как-то раз Тина буквально подстерегла меня. Она зевала, но сопротивлялась сну, чтобы дождаться, когда её новоявленная сестра выйдет на свои ночные прогулки. Тогда я всё же призналась, что меня мучают кошмары. В ту ночь и в многие после Тина приходила ко мне и тихо пела. Потом и я начала к ней приходить, ложиться под бок и пускать слюни на её подушку. Она никогда меня не гнала.
В то время я была совсем диким зверьком, с которым могла совладать лишь Тина. Отчима я сторонилась, а мама… Я всегда воспринимала её слабой несчастной женщиной, которой тоже нужна моя защита. Правда, в новом доме непонятно было, от кого её защищать. Мама хорошая, но слабая. Не такая хрупкая, как Тина, а скорее мягкая, как пластилин в руках. Но обе они созданы для тепличных условий, как очаровательные экзотические цветы, а я… Я сорняк. Очень упрямый сорняк, который прорастёт сквозь трещины в асфальте.
Сестра заканчивает петь и отступает, находя меня в зале взглядом. Я машу рукой, и она улыбается. Хорошо. Репетиция почти завершена. А мне даже не надо смотреть, чтобы точно знать, что в проклятой ложе под номером восемь сидит Призрак.
Я ощущаю его присутствие и взгляд. Это раздражает. Ещё больше раздражает, что нельзя уходить, чтобы снова попытаться его поймать. Утром он сбежал, и это не даёт мне покоя, как и тайна того, кем он является на самом деле.
Я ёрзаю на кресле, но всё же не выдерживаю и резко поворачиваю голову в сторону ложи под номером восемь. Во тьме сверкают два самоцвета-глаза.
***
После репетиции Тина чувствует себя прекрасно, и её настроение повышается. Водитель уже ждёт у выхода, когда мы закрываем гримёрку и бредём по коридорам, споря о том, какую пиццу закажем на вечер.
– Ковентиночка! – окликает знакомый голос.
Мы останавливаемся и оглядываемся. К нам спешит директор театра.
– Он похож на шар для боулинга, – шепчу я.
– Юна, – неодобрительно качает головой Тина, но усмехается.
Господин Волберт рассыпается в комплиментах таланту сестры, они начинают обсуждать какие-то модуляции голосом или вроде того. Понятия не имею, что это. Встревать в их диалог нет ни малейшего желания, так что я осматриваю коридор, замечая шествующую мимо кошку. Заняться всё равно нечем, так что иду за ней, но слежу, чтобы Тина оставалась в моём поле зрения.
Кошка тем временем садится у одного из многочисленных поворотов театральных коридоров, словно чего-то ждёт. Я опускаюсь на корточки рядом, решив познакомиться с хвостатой поближе. Памятуя о предупреждении Волберта, руку к ней протягиваю очень медленно и жду. Кому как не мне знать, с какой осторожностью нужно общаться с почти дикими существами. Отчасти сама такая…
Кошка настороженно следит за мной, но затем осторожно подаётся вперёд, нюхая мои пальцы. Мокрый нос касается их кончиков, а затем их прикусывают острые клыки, но не сильно, скорее это проба на зуб, чем нападение. Это напоминает мне собственное сближение с отчимом. Стыдно вспомнить, но я его даже пинала и кусала. Он всё терпел, давая привыкнуть к тому, что от него не исходит угрозы и защищаться не нужно.
Пока кошка изучает протянутую к ней ладонь, я кошусь на хихикающую Тину и добродушно вещающего что-то директора. Однако, когда фокус внимания возвращается к кошке, я вздрагиваю, потому что замечаю поблизости начищенные до блеска носы чёрных мужских туфель. Моя голова медленно поднимается, взгляд скользит по брюкам с выглаженной стрелкой к ремню и тёмно-синей рубашке, пока не встречается с серыми глазами за стёклами очков. Снизу вверх на меня смотрит Олав.
– Добрый день! – я резко выпрямляюсь.
– Скорее вечер, – замечает он.
Кошка теряет ко мне интерес и ластится к нему, громко мурча. Тот тяжело вздыхает и вытаскивает руки из карманов брюк, чтобы подхватить хвостатую. Она тут же занимает удобное положение, щуря глаза от удовольствия, когда пальцы Олава почёсывают её за ухом.
– А я вас искала! – Не совсем правда, скорее просто высматривала его среди остальных работников, но всё же. – Надеялась поймать вас где-нибудь, да вот не получалось никак.
– И не получится.
– Что?
– Ничего. Чем обязан?
– Собиралась спросить кое-что, если не против.
– Против, но вы же всё равно спросите.
Я нервно улыбаюсь. Собеседник даже не пытается быть приветливым.
– Помните, мы говорили о местном Призраке? Мне кажется, вы лукавили.
Олав не отвечает, а хмуро пялится на меня.
– В общем… Я тут узнала про странности в театре, которые происходили два года назад, а вы сказали, что работаете тут уже пять зим… Так вот, вы должны знать о загадочно исчезнувших артистках и умерших…
– Считаете, это Призрак? – перебивает он.
Я выразительно пожимаю плечами.
– Это вряд ли, госпожа Клейн. – Голос становится ниже, когда Олав обращается ко мне, – Призрак скорее оберегает от того зла, что являлось сюда раньше.
– Оберегает? Прошлый раз вы утверждали, что это миф.
– Ничто не мешает мифу стеречь свой дом. – Он вновь звучит иначе. Слова почти вибрируют, а тон завораживает.
Я открываю рот, чтобы задать новый вопрос, но слышу, как Тина зовёт меня, и отворачиваюсь всего на секунду. Олаву хватает и этого для того, чтобы исчезнуть так же быстро и бесшумно, как он появился. Он будто… Призрак.
Пульс учащается, и на деревянных ногах я возвращаюсь к сестре. Мысли спутаны, но ясно одно – Олав точно не обычный служащий театра. В лучшем случае он как-то связан с Призраком, в худшем – он и есть Призрак.
– На что отвлеклись? – любопытствует Волберт.
– Болтала с вашим работником. – Я останавливаюсь рядом и пытаюсь сделать вид, что меня не бьёт дрожь из-за бушующих внутри эмоций.
– Вот как? Обзаводитесь связями? Или у вас романтический интерес? – подшучивает директор. – Только скажите, и у вас будет лучшее свидание на крыше театра!
– Да вы сводник, Бруно, – добродушно улыбаюсь я.
– Признаю, грешен, – смеётся он. – Так что, кто ваш избранник?
– Это сильное слово, скорее… Предмет интереса. Его зовут Олав.
– Олав? – переспрашивает Волберт, и уголки его губ опускаются, а веселье моментально улетучивается. – А фамилия как?
– Трулс, – отвечаю я, переглядываясь с растерянной Тиной. – Олав Трулс.
– Предки, помогите! Ничего святого у людей! – восклицает директор. – Вы простите их, дураков моих! Ну охальники, узнаю, чья придумка, вставлю им по первое число! Это ж надо…
– Простите, – обрываю его я, – но что это значит?
Волберт тяжело вздыхает, виновато потупившись.
– Видно, невзлюбил вас кто-то в театре, никак не прекратят свои глупые шуточки. То букет, то это…
– Какой букет? – Тина изумлённо смотрит то на меня, то на директора.
Я отмахиваюсь, мысленно благодаря Волберта, что не рассказал о моём визите с окровавленными розами в свой кабинет. Нервничать сестре противопоказано, тем более сейчас…
– Так в чём дело, Бруно?
– Ах, Юночка… Олав Трулс не работает у нас. Он умер два года назад.
***
В мобиле мы какое-то время едем в тишине, пока Тина наконец не взрывается. Она выдаёт гневную тираду о театральных шутниках и обещает выяснить, кто это делал…
– Если это кто-то из артистов, я им булавки в обувь подложу! – зло бурчит Тина.
– Ого, какая свирепость! – криво улыбаюсь я.
– А так это обычно и решается, надо показать, кто круче…
Это поразило меня не меньше того, что сестра призналась, как скрывала нападки на себя от театральных артистов, считавших, что певица без академического образования просто не имеет право получить главную роль в мюзикле. И занятия за закрытыми дверьми частенько оборачивались нервотрёпкой.
– Почему ты мне не сказала? – хмурюсь я.
– Потому что это дела артистов между собой. И, как видишь, теперь всё нормально… Ну, я так думала. Возможно, кто-то просто переключился с меня на тебя. Вот же гадюки!
– Может, это не те, на кого ты думаешь.
– А кто же ещё?
«Призрак», – хочется ответить мне, но вместо этого я пожимаю плечами.
– Не будем огульно обвинять людей. Просто продолжай работать и не вмешивайся.
– Но!..
– Ты же справилась сама, значит, и я справлюсь.
Тина дует губы, а я перевожу разговор на другую тему и не затыкаюсь весь оставшийся путь, чтобы отвлечь её… Да и себя тоже. Хотя в голове успевает мелькнуть мысль о том, что сестра, похоже, не настолько хрупкая, как я о ней думала. Впрочем, всё ещё недостаточно стойкая, как я.
Оставшийся вечер мы болтаем о всякой чепухе и объедаемся пиццей, пока Тину не начинает клонить в сон. Лишь тогда мы расходимся по комнатам. Как и в детстве, наши спальни рядом. Сегодня двери у нас обеих распахнуты, так что мне слышно, как ёрзает на своей кровати Тина.
Я же лежу почти неподвижно, вслушиваясь в тишину дома и стрекот кузнечиков снаружи, которые слышны сквозь приоткрытую балконную дверь в коридоре. Меня не отпускают события дня. Он был насыщен, даже слишком. В голове крутятся слова Волберта об Олаве.
– Повесился он, прямо в театре, в подвальных помещениях. – трагично объяснял тогда директор. – Грешно это, да и плохо из жизни так уходить, какие бы проблемы ни были, но всё решаемо, только не смерть… Ох, упокой предки его душу… Да, театру несладко пришлось, и кто-то ведь потом утащил верёвку, на которой мертвец висел.
И всё это до сих пор крутится в голове. Подвалы театра, пропавшая верёвка, Призрак притворявшийся Олавом и окровавленная кожа в туалете… Всё это что-то значило, но сложить картину воедино не удавалось. Были лишь предположения. К тому же внешность настоящего Олава отличалась. Он был рыжим с ореховыми глазами и невысокий. А по моим описаниям Лжеолава Волберт заподозрил вовсе другого человека. Кого-то из костюмеров. Директор пообещал наведаться к нему. И либо тот и правда окажется моим Призраком и сталкером Тины, либо тут было что-то ещё…
