Что происходит со мной?
Глава 7
Купец не заметил, что я осматривал его вещи. И это к лучшему. Вопросов у меня появилось немерено. И к нему, и к самому себе.
Пока я разглядывал находку, пациент лежал с прикрытыми глазами и дышал в подушку, вымотанный болью и лечением до самого дна. Я завернул часы в платок и убрал во внутренний карман. Пусть до поры считает, что вещица лежит там, где лежала. Разговор с ним я построю позже на своих условиях.
А вот второй вопрос ждать не желал и скрёб в голове, пока я повторно осматривал купца магическим зрением.
Откуда такая сила взялась вдруг у моей магии? И ответ у меня, по правде говоря, уже нашёлся. Вот только мне он чертовски не нравился.
Камни…
Два зелёных камня, глаза Тумалинской твари, что пять веков пила чужие жизни. Вчера я таскал их на поясе, разряжал ими накопители и слушал, как они ласково предлагают мне сделку.
Вслух я отказался. Но что-то мне подсказывает, что это не сработало. Я не заключил с ними страшную сделку, но вышло так, что часть договора подписалась сама собой, меня не спросив. И задаток мне уже отсыпали.
Меня наделили чужим умением. Тварь за пятьсот лет выпила не одну сотню людей, и был среди них, надо думать, хотя бы один лекарь. Теперь его наука всплывала во мне, стоило положить руки на больного.
Вот только чем я за это заплатил? Что у меня отобрали?
В моей прошлой жизни договор с пустой графой цены считался самым дорогим из всех. Я поймал себя на том, что моя ладонь сама легла на карман, и тут же убрал руку.
Лежит там нечто опасное. Часы, которые теперь находятся в руках друида, и сила их сдерживается за счёт моей силы. Так я быстро иссякну. Надо поскорее разобраться с этим вопросом.
Я уже догадался, что за человек стоит за всем этим. Он впервые полез в мои дела подобным образом. Дотянулся до моего санатория через живого больного, и человек этот был опаснее любых камней.
Часовщик. Йозеф фон Штерн.
И снова я вынужден с ним пересечься. И, чувствую, в первую очередь нужно разобраться именно с ним. А потом уже с тем, что сделали со мной эти камни.
– Павел Демьянович, останьтесь при пациентах, – велел я. – Глаз не спускать, за часами следить. Данила, за мной.
В коридоре уже зажглись растительные лампы. За окнами лечебного корпуса начало темнеть. Поздний час, в это время пациенты уже отправляются спать. Возвращаться в свой особняк я пока не желал. Не время. Поэтому мы с Данилой спустились в приёмную, где обычно смотрят больных. Там было пусто, а потому я мог выложить свою находку. На стол, под лампу.
Часы даже тут спешат. Секундная стрелка неслась по кругу всё так же взахлёб, минутная ползла на глазах. Я склонился ниже. Заводной головки у часов не было вовсе. Гладкий золотой бок, ни колёсика, ни щели под ключ. Эту машинку никто не заводил, она питалась не пружиной, а чем-то иным.
– Барин, дозвольте, я их спалю, – предложил Данила. Он держался от стола на шаг, пальцы его сами собой сжались, он был напряжён. – Сил нет рядом стоять. Огонь во мне на эти часы прямо кидается.
– Отставить. Спалить всегда успеем, а вещица эта пока единственное, что связывает нас с её хозяином. Ты лучше вот что скажи: ничего она тебе не напоминает?
Данила насупился, честно глядя на бегущие стрелки. Кажется, он понял то же, что и я.
– Саратов, барин. Имение то, куда мы с вами и с Яриной ездили. Там у ворот ещё нам амулеты специальные давали, чтоб гостя, значит, не заморозило. Там ведь тоже со временем неладно было, только наоборот: там время стояло. Я тогда пока по двору шёл, думал, ноги в землю вросли. А тут вон как… Вскачь несётся!
– Вот и мне то же на ум пришло.
Две крайности. Замедленное и ускоренное время.
За моим плечом сгустился воздух, и знакомый скрипучий голос произнёс:
– А ведь я, внучок, про таких уже рассказывал. Про тех, кто жизнь у других забирает.
Валерьян висел над столом, сложив полупрозрачные руки на груди, и разглядывал часы с брезгливым любопытством, как дохлую гадюку. Данила его, понятное дело, не видел и не слышал, парень стоял себе и смотрел на меня, ожидая распоряжений.
А Валерьян прав… Как же он прав!
Отнимать жизнь и отнимать время. Это одно и то же или нет? А вот об этом стоит подумать…
– Рассказывал, помню, – согласился я вслух.
– Чего вы сказали, барин? – откликнулся Данила.
– Это я не тебе. Мысли вслух.
Данила покосился на пустой угол, куда я то и дело обращал взгляд, но никак на это более не отреагировал. Решил, видимо, списать всё на чудачества барина.
– Ты вот что примечай, – продолжал Валерьян, облетая стол кругом. – Цацка эта не сама по себе здесь оказалась. Её принесли в кармане. Стало быть, вручили. А кто вручил да с какими словами, это ты уж у купчины своего спроси.
– Я так и собирался поступить, – мысленно ответил я.
– Ну и молодец. А я, пожалуй, при часиках этих подежурю, пока ты ходишь. Занятная механика, в мои годы такой не водилось, – дед опустился в кресло у стола, вернее, изобразил, что опустился, и махнул мне рукой. – Ступай, ступай. Хотя… Нет, стой, погоди! Вот ещё что… – Валерьян прищурился и оглядел меня с головы до пят. – Ты когда над купчиной стоял, распоряжался как лекарь с полувековой практикой. Я же наблюдал за тобой и заметил неладное. Ты откуда всего этого набрался, внучок?
– Долгая это история, дед. Потом я тебе всё расскажу.
– Потом так потом, – на удивление легко согласился прадед и вернулся к часам. Странно, что он не стал расспрашивать. Обычно в чужие тайны он вцеплялся, как клещ.
Я завернул часы обратно в платок, но со стола их пока не убрал, под присмотром призрака им было спокойнее, чем в моём кармане.
Мысли тем временем выстраивались в ряд.
Фон Штерн забирает у должников время. Тенелист и Норов, если верить их собственным речам, берут чужую жизнь и латают ею свою. А велика ли разница между временем и жизнью, если разобраться?
Годы человеческие, они и есть годы. Одни выкачивают их гнилыми семенами и накопителями, а другие, как ростовщик, выписывают векселя и ждут срока. Ремесло на вид разное, а товар один.
И ведь я почуял это ещё тогда, в том кабинете. Йозеф сидел передо мной молодой, ухоженный. На вид не больше тридцати лет.
Но… глаза у него были старые. Эта старость ненормальная. Такой у людей не бывает, сколько ни живи. Он почти не моргал и почти не дышал, законсервированный в собственной магии. Сколько ему на деле, я тогда гадать не стал. Теперь вот думаю, что придётся навёрстывать. Как ни крути, а более тесного знакомства с фон Штерном не избежать.
Да и фамилия сама подтверждает мои догадки. Немец в Российской империи никого не удивлял, немцев тут жила тьма. Во всех видах. От честных служак, докторов и аптекарей до дворян. Только Горенков говорил, что школа запретного ремесла пришла с германских земель либо из Австрийской империи. А тут германский барон, который скупает чужие годы и не стареет. Совпадение к совпадению, и все ложатся одно к одному.
И тут же мне вспомнились его слова. Уже в который раз… Но теперь они звучат особенно любопытно.
Что врагов у меня куда больше, чем я думаю, и что я не понимаю, на каких уровнях ведётся игра. Я тогда счёл это угрозой.
А если он говорил буквально? Если он и есть один из этих уровней?
Я остановил размышления. Стройная теория хороша в меру, на одних совпадениях не построить точных догадок. Обдумаю на свежую голову.
А пока…
Сейчас у меня внизу лежат два человека, и с обоими следовало бы поговорить, пока вечер не перешёл в ночь.
В шестую палату я вернулся, оставив Данилу караулить приёмную вместе с Валерьяном. Правда, парень даже не подозревал, что рядом с ним витает призрак.
Павел Демьянович встретил меня у двери и доложил шёпотом, светясь от облегчения, что часы на стене пошли ровно. Минута в минуту с его собственными.
Больным обоим полегчало на глазах, купец спал, землемер дремал вполглаза.
Стоило вынести часы за порог, и палата стала прежней. Лучшего подтверждения моим догадкам было не сыскать.
Аристарх Кузьмич, завидев нас, открыл глаза и попытался сесть. Я придержал его за плечо и присел рядом на стул.
– Лежите. Разговор короткий, и для него подниматься незачем. Скажите мне, как вы к нам попали? Кто посоветовал именно наш санаторий?
– Так уездный лекарь наш и посоветовал, ваше благородие. Соломин, из Вольска, – старик отвечал охотно, будто скрывать ему нечего. – Он в газете читал про воды ваши. Говорит, езжай, Кузьмич, терять тебе нечего, а там, глядишь, и полегчает. Жена настояла. Денег у меня не больно-то много. Продали корову, вот и собрался.
– А фамилию фон Штерн вы когда-нибудь слышали? Может, в Саратове бывали, дела какие вели?
– Штерн? – землемер поморгал, честно роясь в памяти. – Не припомню, ваше благородие. Немец, что ли, какой? В Саратове бывал по межевым делам, годов десять тому, а немцев не знавал. У нас в Вольске аптекарь немец, Шульц. И единственные дела, которые я с ним веду, так это порошки целебные покупаю.
Круг Тишины работал, и я читал через него пациента. Мнение у меня сложилось однозначное.
Сердце старика стучало ровно, ни единой сбивки, ни тени лжи. Он говорил чистую правду. Этот человек попал в мою палату случайно.
– Отдыхайте, Аристарх Кузьмич. Утром вас переведут в другую палату, посветлее.
Со вторым вышло иначе с первого же вопроса.
Купец к тому времени очнулся и полусидел в подушках, жёлтый, обмякший, но живой. Я спросил его о том же. Решил узнать, кто ему посоветовал санаторий. И сердце его, только что стучавшее устало и спокойно, сорвалось в бешенный ритм, ещё прежде чем он открыл рот.
– Так это, господин Дубровский… Компаньон мой и посоветовал. Ферапонтов его фамилия. Говорит, съезди на воды, Савелий, вон как тебя прихватывает… Там помогут!
Врёт. Вот он совершенно точно выдумывает небылицы. Это было очевидно с самого начала. Но я должен был убедиться в своей правоте. Лгал он так, что и Круг не требовался. Довольно было глядеть, как бегают его глаза и как пальцы нервно щиплют край одеяла.
– А фон Штерна знаете? – продолжил расспрос я.
– Не… не знаю такого. Немец, что ль? Не имел чести, – пот выступил у него на лбу, хотя в палате было прохладно. Тем более уже наступил вечер. – Мы всё больше с русскими купцами дела ведём, по хлебу, по бакалее…
– Я только что часы обнаружил. Очень уж необычные. И я уверен, что именно они подействовали на вас и на второго больного. Ваши ведь часы?
– Я… Я не… – высказать правду ему было трудно. И солгать он уже не мог. Я поймал его.
– Ваши, Савелий Прохорович, ваши. Из вашего сюртука. Заводной головки у них нет, а идут они так, что за час убегают на четверть. И клеймо на крышке занятное, песочные часы вверх дном. Я такое клеймо уже видел. И, сдаётся мне, вы тоже.
Купец глядел на меня в полном ужасе. Губы задрожали, он едва мог выдавить из себя хотя бы одно слово.
– Господин Дубровский… – выдохнул он и вдруг всхлипнул. Да так забавно, как девка плачущая. Обычно не ожидаешь таких звуков от взрослого мужчины. – Всеволод Сергеевич, барин, да что ж это делается… Я ведь думал, отпустило меня. Думал, смилостивился он…
– Рассказывайте. С самого начала и без утайки. Хуже, чем есть, вы себе уже не сделаете.
И он рассказал мне всё, сбивчиво, утирая глаза рукавом, но всё же рассказал. Три года назад у него сгорели хлебные амбары под Камышином, лишился он всего годового оборота. Банки денег не дали, свои отвернулись. А чужой человек нашёлся сам, через третьих людей, и денег дал сразу, много и на удивление легко. Векселя Савелий подписывал в Саратове, и барона фон Штерна видел один раз, мельком.
Молодой с виду, а глядит так, что кровь стынет.
Удивительное совпадение. Так я подумал про себя с иронией. На деле же очевидно, что всё это не совпадение, а чей-то план. Скорее всего, самого фон Штерна.
– Я ведь крепкий человек, ваше благородие, думал, отобьюсь. Верну долг! – купец давился словами. – А оно не пошло. Год не пошло, другой. Проценты у него не деньгами считаны, я это поздно понял. Здоровье стало уходить. Сердце, печёнка, камни вот эти... Лекари руками разводят, а я-то знаю, откуда оно! Срок подошёл, вот из меня и берут. Я уж смирился, честно вам скажу. Дела передал приказчику. Помирать собрался.
– А в санаторий как же собрались? Помирать приехали? Как-то странно. Обычно сюда за профилактическими мероприятиями пребывают.
– Так он же и велел мне приехать! – купец вскинул на меня мокрые глаза. – Письмо пришло, месяц тому. Дескать, наслышан о вашем нездоровье, Савелий Прохорович, и готов войти в положение. Поезжайте, пишет, на воды к барону Дубровскому, отдохните как следует, а я вам за то часть долга скошу. Представляете?
– Часть долга скосит за то, что вы отдыхать ко мне поедете? – хмыкнул я. – И вы в этот бред поверили?
– Так… да! И часы вот эти с посыльным передал. Подарок, пишет, в знак доброго расположения, держите при себе, они счастливые. Я и держал при себе, как велено. И по палате с ними ходил, и на процедуры. Думал, вот ведь и у душегуба сердце оттаяло… А оказалось оно вот как…
Письмо, стало быть, пришло месяц назад. Я прикинул числа, и выходило аккурат после моей поездки в Саратов. Часовщик сел его писать, едва за мной затворились ворота.
Купец весь трясся. Ему было стыдно за содеянное, и говорить он более не мог.
Я сидел подле него и чувствовал, как разгорается во мне злость. Вот, значит, как оно было устроено… Должника снаряжают ко мне, на мою землю, в мой санаторий. Дают ему часы, которые действуют как насос и качают время из него самого и из всякого, кто находится рядом. И должник ещё кланяется за такую милость!
Никакой милости тут не было и в помине. Чужими руками был проведён опыт на моей земле. Но пациент зла никому не желал. Его просто обманули, и очень хитро.
Фон Штерн открыл на меня охоту, теперь я знал это твёрдо. Одного не могу понять: чего он хочет от меня добиться? С какой целью творит всё это?
– Часы я забираю, – сказал я купцу. – Долг ваш мы с бароном обсудим отдельно, и торговаться я умею получше вашего. А вы лечитесь и спите. Под моей крышей из вас больше никто ничего не возьмёт.
Я вышел из палаты, притворил дверь. В приёмной меня ждали Данила и часы.
Что ж… А разговор с фон Штерном, похоже, всё-таки придётся организовать. Снова.
Давно я откладывал мысль, что Часовщик ещё вернётся. Но больше игнорировать эту опасность не выйдет.
Пора снова с ним повидаться.
***
В приёмном кабинете горела одна лампа. Данила сидел на табурете в трёх шагах от стола и глядел на завёрнутые в платок часы. Как караульный на пойманного лазутчика. Валерьян парил над самым свёртком и что-то бубнил себе под нос, изучая механику сквозь платок.
– Живые, что ли, эти часы, барин? – спросил Данила, поднимаясь. – Тикают и тикают так... что аж зубы ноют. Неприятно как-то. Я подобного почти никогда не испытывал.
