И если бы герцог прямо сейчас потребовал, чтобы они отрезали мне руку, отец бы уже искал нож.
Я шла, почти не чувствуя ног.
Вернее, меня вели.
Мать крепко держала меня под локоть.Ещё совсем недавно эти же руки готовы были вытолкнуть меня из зала, освободить место для Миранды. Теперь они поддерживали меня с такой заботой, что меня начинало мутить от этой фальши.
Коридор был длинным, с высокими окнами, через которые пробивался холодный свет вечера и теплый свет фонарей. Где-то вдалеке, за толстыми стенами, доносился приглушённый гул голосов — гости всё ещё стояли в зале, обсуждая произошедшее, смакуя каждую деталь моего позора.
Мы свернули налево.
За первой же дверью слышались голоса.
— Осторожнее... Не так высоко... Да, вот сюда...
Дверь была приоткрыта. Тонкая полоска света падала на тёмный пол, и в этом свете клубилась пыль.
Я невольно повернула голову.
Миранда сидела перед большим зеркалом в потемневшей серебряной раме. Служанка — Лидия, я знала её с детства, она пахла молоком и тестом, и её руки всегда были тёплыми — укладывала волосы сестры. Вплетала в них тонкие нити, крошечные цветы. Перед ней на столике, застеленном белым кружевом, лежала моя фата.
Моя.
Глава 6
Та самая, которую отец поднял с пола. Которую он стряхивал бережно, с той особой нежностью, которую он никогда не проявлял ко мне, но всегда — к вещам, имеющим цену. Я помнила его пальцы на тонком тюле. Помнила, как он сдувал с кружева пылинки. Пока я лежала у его ног. Пока моя щека пылала. Пока моё платье впитывало вино и чужие взгляды.
Возле фаты, на бархатной подушечке, блестели жемчужные шпильки. Служанка уже взяла одну из них в руку. Миранда подняла глаза.
Наши взгляды встретились в зеркале.
Она была бледной. Растерянной. Её губы дрогнули, и она даже привстала, протянув ко мне руку.
— Мое платье... — всхлипнула она.
Мама резко распахнула дверь.
— Лидия! Немедленно сюда!
Служанка обернулась, и я увидела её лицо — простое, доброе, с морщинками у глаз. Она замерла, держа шпильку в воздухе.
— Но, госпожа... Я заканчиваю прическу младшей барышне...
— Бросай всё! — резко сказала мать. — Сюда! Живо!
Комната замерла.
Служанка медленно перевела взгляд с Миранды на меня. На мокрое платье, которое липло к моему телу, оставляя тёмные, холодные пятна. На распухшее лицо. На красный след от пощёчины, который становился всё ярче, словно отец решил оставить на мне свою подпись.
Потом снова посмотрела на мать.
— Немедленно, — повторила мама уже спокойнее, но в её голосе звенела сталь.
Служанка поспешно поставила шпильки обратно на бархат. Моя фата так и осталась лежать перед Мирандой. Белая, невинная, готовая украсить голову той, кто её не заслуживала.
Я отвернулась.
Не могла смотреть.
Меня ввели в соседнюю комнату. Пахло лавандой, свечным воском и чем-то лекарственным — наверное, кто-то из гостей недавно пользовался нюхательной солью. На столике у стены стоял графин с водой, и на его гранёном боку дрожали блики от огня.
— Скорее! — распоряжалась мать, и голос её уже звучал иначе. В нём больше не было паники. Была деловитость. Сосредоточенность полководца, перестраивающего армию на ходу. — Принесите тёплую воду. Полотенца. Очистительное зелье. И осторожнее с платьем!
Конечно.
Сначала платье.
Потом уже я.
Меня усадили на маленький мягкий пуфик перед высоким зеркалом. Рама была позолоченной, с завитками, и в этом зеркале отражалась какая-то женщина.
Я долго смотрела на неё и не сразу поняла, что это я.
Глава 7
Волосы растрепались. Несколько прядей прилипли к мокрым щекам, оставляя на коже холодные следы. Глаза распухли от слёз. Кожа была красной от пощечин. Щёки немного припухли и горели воспалённым румянцем. Он становился всё ярче, расползался под кожей. Отец ударил всей рукой, не жалея, не рассчитывая. Просто ударил.
Я не узнавала эту женщину. Но она была мной.
— Боги! Намочите полотенце! Приложите к ее щекам! — командовала мама, расхаживая по комнате. — Ну и цвет… Ужас… Ничего, сейчас припудрим… Чуточку поправим, и ты снова будешь красавицей.
Вокруг засуетились служанки. Две, потом три. Мне сунули мокрое полотенце, а я приложила его к щеке.
Их руки мелькали вокруг меня — тёплые, быстрые, пахнущие мылом и крахмалом. Кто-то осторожно промакивал ткань полотенцем, прижимая его к атласу мягкими, промокательными движениями. Кто-то капал на пятно прозрачное зелье из маленького пузырька с узким горлышком. От него пахло мятой и чем-то едким, щипающим слизистую носа.
— Быстрее... быстрее... — шептала одна, и пальцы её дрожали.
— Не трите... Атлас испортите... — отвечала другая, и в её голосе звучал страх. Страх не за меня — за ткань. За то, что атлас пойдёт разводами, что волокна растянутся, что платье потеряет форму.
— И вышивку… Гляди, сейчас жемчужины потемнеют… Осторожней!
— Попробуйте ещё…
Я сидела неподвижно.
Они прикасались ко мне. Поднимали край юбки, перебирая мокрые складки. Переворачивали ткань, прижимали полотенца, капали зелье. Их пальцы скользили по моему телу, но я не чувствовала прикосновений. Я чувствовала только холод вина, который давно уже пропитал нижние юбки и добрался до кожи, до рёбер, до чего-то ещё глубже.
Они не спасали меня.
Они спасали платье.
Я была просто формой, на которой это платье держалось. Временной подставкой. И когда платье будет спасено, меня можно будет убрать.
— Может, водички, милая? — неожиданно тихо спросила мама.
Голос прозвучал так близко, что я вздрогнула. Я подняла глаза.
Она стояла рядом со мной, чуть сбоку, чтобы не загораживать свет. Совсем другая женщина. Не та, что пять минут назад шептала: «Снимайте с неё. Надевайте на Миранду». Не та, что не посмотрела на меня, когда отец бил меня по лицу.
Эта смотрела ласково. Даже виновато. Её губы были мягко сжаты, брови чуть приподняты, в уголках глаз блестела влага — не слёзы, нет. Что-то более расчётливое. Видимость слёз.
— Давай я тебе воды налью... Или чаю... Хочешь чаю? Только не плачь, доченька...
Доченька.
Слово ударило сильнее пощёчины. Оно было фальшивым, как дешёвая позолота, и я едва не рассмеялась. Смех подступил к горлу, горячий, горький, и я проглотила его обратно.
Слишком поздно для «доченьки». Слишком поздно для чая. Слишком поздно для всего.
Глава 8
Доченька.
Слово ударило сильнее пощёчины. Оно было фальшивым, как дешёвая позолота на этом старинном зеркале, и я едва не рассмеялась. Смех подступил к горлу, горячий, горький, и я проглотила его обратно.
Слишком поздно для «доченьки». Слишком поздно для чая. Слишком поздно для всего.
— Госпожа, — осторожно произнесла одна из служанок. Та, что постарше, с седой прядью в тёмных волосах. Она не поднимала глаз от платья, и в этом была её маленькая, тихая милость. — Боюсь, так мы ничего не сделаем.
Мама нахмурилась. Морщинка между бровей — я знала эту морщинку, она появлялась, когда что-то шло не по плану.
— Что значит — ничего?
— Пятно прошло глубже, чем казалось. Зелье берёт только верхний слой. Пока платье на барышне, мы не доберёмся до изнанки. Придётся снять.
Мать кивнула. Быстро, деловито. Как будто речь шла о занавеске, а не о моём свадебном платье.
— Конечно. Снимайте.
Она посмотрела на меня. И на долю секунды, на крошечное, ничтожное мгновение, я видела, как в её глазах мелькнуло что-то настоящее. Не ласка. Не вина. Раздражение. Раздражение оттого, что я — живая, мокрая, дрожащая — мешаю процессу спасения ужасно дорогой ткани.
Но оно исчезло так быстро, что я могла бы убедить себя, что мне показалось.
— Ирьяночка... Подними ручки...
Я подняла руки. Медленно. Пальцы служанок принялись расстёгивать десятки крошечных пуговиц на спине. Одна за другой. Я чувствовала, как ослабевает давление корсета, как рёбра наконец получают возможность вздохнуть. Но вздох не пришёл. Внутри было слишком пусто для дыхания.
Корсет ослаб.
Платье медленно соскользнуло с плеч.
Тяжёлый мокрый атлас потянул за собой нижние юбки, кружево, подкладку — всё, что наслоилось на мне за эти часы. Ткань сползала по коже, холодная, липкая, и я чувствовала, как она забирает с собой последнее тепло. Платье собралось у моих ног тяжёлой, мокрой грудой.
Мне на плечи накинули халат. Мягкий, светлый, с пушистой изнанкой, которая коснулась кожи — и я вдруг задрожала. До этого момента я не знала, что замёрзла. Холод жил во мне так давно, что стал частью меня, и только тепло чужой ткани показало, как сильно я окоченела.
Зубы пытались стучать. Я стиснула челюсти.
Мать сама налила воду из графина. Хрусталь звякнул о край стакана — тихо, аккуратно. Она опустилась передо мной на колени.
На колени! Женщина, которая ни разу в жизни не опускалась передо мной, которая всегда стояла надо мной — в прямом и переносном смысле, — теперь стояла на коленях на холодном паркете и протягивала мне стакан.
— Вот... Выпей, дорогая.
Вода в стакане была прозрачной, с крошечными пузырьками на стенках. Я смотрела на неё. Потом подняла глаза и посмотрела матери в лицо.
Её улыбка казалась тёплой, ободряющей, материнской.
— Не хочу.
Улыбка не дрогнула. Но что-то за ней дрогнуло.
— Ирьяночка...
— Я не хочу пить воду, которую предлагает мне женщина, ещё десять минут назад называвшая меня дрянью и мерзавкой.
Слова вышли ровными. Я сама не ожидала, что мой голос способен на такую точность.
Её улыбка дрогнула.
Глава 9
— Милая...
Я мягко отвела её руку. Не толкнула, не вырвала. Просто отвела. Пальцами, без усилия.
Стакан качнулся. Вода выплеснулась — немного, несколько капель — на её пальцы. На подол дорогого платья из тафты цвета слоновой кости. Капли упали на паркет, и я видела, как они остаются на полированном дереве, словно слезы.
Мама вздрогнула.
Но тут же снова улыбнулась. Эта улыбка была удивительной. Она прирастала к лицу за долю секунды, как вторая кожа, и я понимала, что тренировалась она годами. Десятилетиями. Возможно, всю жизнь.
— Прости меня...
Она осторожно поставила стакан на столик и взяла меня за руки.
— Мы все были на эмоциях. Я не должна была говорить тебе такие слова. Конечно, не должна...
Я молчала.
