Тишина между нами была не пустой. Она была полной — полной невысказанных вещей, которые обе знали, но ни одна не произнесёт вслух.
— И папа тоже... Он очень переволновался...
Я медленно подняла голову.
— Поэтому он ударил меня при всех? Так что я упала? А сейчас вы все лебезите передо мной, потому что мне сделал предложение герцог. А вам и в самых смелых снах не снилась такая партия?
Она отвела взгляд.
Всего на мгновение. Но в этом мгновении я увидела всё. Она не смотрела в сторону от стыда. Она смотрела в сторону, потому что не знала, как солгать убедительно.
— Ты же знаешь нашего папу...
Улыбка стала виноватой. Почти беззащитной. И в этом была её самая жестокая хитрость: она делала себя маленькой, чтобы я почувствовала себя большой. Чтобы я почувствовала, что обязана простить.
— Он вспыльчивый... Иногда сначала делает, потом жалеет… Как тогда с портретом? Помнишь? Он кричал на лакея за то, что тот повесил портрет криво…
— Правда? — насмешливо поинтересовалась я.
Она кивнула.
— Конечно.
— Странно.
Мой голос прозвучал неожиданно спокойно.
— Миранду он ни разу не ударил. Что бы она ни вытворяла.
Улыбка исчезла. Не растаяла, не дрогнула — исчезла, словно её стёрли. Лицо матери стало пустым. Гладким. И в этой пустоте я видела правду, которую она никогда не скажет вслух.
Миранду он не бил. Потому что Миранда была удобной. Миранда не выливала вино. Миранда не устраивала сцен. Миранда была тем товаром, который всегда можно выгодно продать. А я... Я была той, которая портила картинку. Той, которая думала, что имеет право на чувства.
Мать тяжело вздохнула. Будто именно я поставила её в неловкое положение. Будто это я, сидящая полуголая в чужом халате с распухшим лицом, виновата в том, что заставляю её лгать.
— Не нужно сейчас сравнивать… Ты будущая герцогиня. А она всего лишь графиня.
— Именно поэтому вы все вдруг стали ласковыми и заботливыми? Боитесь, что я припомню? Или боитесь, что я сделаю вид, что семья Бельвиль мне не знакома? Значит, все-таки дело не во мне?
Она промолчала. Я ждала, что она ответит...
Но ответа не было и быть не могло. Потому что любой ответ был бы правдой, а правда в этом доме никому не нравится.
Через несколько секунд мать поднялась. Отряхнула колени — машинально, привычно. Поправила кружевной воротник моего халата пальцами, которые ещё минуту назад дрожали. Движение было точным, нежным, отрепетированным. Будто она всегда делала это с любовью. Будто между нами никогда не было ни вина, ни пощёчин, ни фаты, украденной у алтаря.
— Ты посиди немного, котенок…
Она заставила себя улыбнуться. И снова — идеально. Ни одной трещины.
— Я посмотрю, как там платье. А заодно узнаю, как там гости. Сейчас папа их развлекает. Так что я скоро вернусь.
Конечно.
Сейчас важно платье.
Не я.
Глава 10
Она тихо вышла. Дверь закрылась — не с треском, не с хлопком, а с тем мягким звуком, словно не желая тревожить больного.
Комната сразу стала огромной. Пустой. Камин трещал, но жар не доходил до меня. Огонь был за стеклом, за решёткой, за расстоянием. Как всё в моей жизни теперь.
Я подтянула колени к груди. Халат был мягким, тёплым, но я дрожала. Дрожала не от холода. От того, что внутри меня что-то только что умерло — тихо, без криков, без свидетелей. Что-то, что я носила всю жизнь и называла семьёй.
Я закуталась плотнее, сжала пальцы на коленях и закрыла глаза.
Это сон. Просто сон.
Сейчас дверь откроется. Кто-нибудь скажет, что герцог уехал. Что никакого предложения не было. Что меня ждёт комната наверху, маленькая, без окон, и жизнь, которую я испортила своей гордостью.
Я бы почти обрадовалась этому. Потому что это хотя бы известное будущее. А то, что ждет меня, — сплошная неизвестность.
Почему?
Почему герцог решил выбрать именно меня? Почему настоял на свадьбе без помолвки?
Я почувствовала, как меня просто отключает. Я пыталась открыть глаза, но не смогла, понимая, что погружаюсь в темноту. Я не знала, что это было. Обморок от нервов или просто усталость от эмоционального перегруза. Или мое тело сказало: «Всё, достаточно. Больше ты не вынесешь!».
Мне снилась подготовка к свадьбе, веселая беготня по дому. Отец ругался с мамой из-за счетов.
«Это сплошное разорение!» — кричал он, ударяя кулаком об стол. — «И ладно бы что-то дельное! Но нет! Какие-то кружавчики!».
«А что ты хотел, Ричард! Ты хотел в высшее общество! А это дорого! Свадьба должна быть достойной, так что кружево мы берем лучшее», — возмущалась мама.
Он всегда экономил на всем. Считал каждую копейку. Хотя по праву считался одним из богатейших людей столицы.
Сквозь тяжелый сон я вдруг услышала короткий металлический щелчок. Прямо возле уха.
Клац… Клац…
Что-то мягкое коснулось моей щеки, словно погладило ее.
Я машинально убрала это.
На ладонь упало что-то мягкое.
Я еще не понимала, что это.
С трудом разлепив глаза, я посмотрела.
...
Волосы.
Мои волосы.
Глава 11
Я смотрела на длинную светлую прядь, лежащую у меня на ладони, и не понимала, что происходит.
Мозг отказывался связывать её со мной. Это были просто волосы. Чужие. Мёртвые. Тонкие, как нити паутины, они лежали на моей коже, не шевелясь. Я провела по ним подушечкой большого пальца — холодные, гладкие, безжизненные.
Где-то совсем рядом снова раздалось тихое:
Клац.
Я резко вскинула голову.
Перед зеркалом стояла Миранда.
В руках она держала большие портновские ножницы — те самые, которыми модистки кроили ткань для наших платьев. Лезвия были длинными, с тупыми концами, но острая кромка у основания блестела, как рыбья чешуя. На металле отражалось пламя свечей, дрожащее и кривое.
А у её ног на полу… лежали мои волосы.
Длинные. Светлые. Те самые, которыми мама всегда хвасталась перед гостями. Которые служанки расчесывали по полчаса перед каждым балом, вплетая в них жемчужные нити и ленты. Которые Элерс однажды, в саду, наклонившись к моему уху, назвал шёлком.
Они валялись на паркете беспорядочной кучей. Словно мусор. Словно кто-то вытряхнул содержимое мусорного ведра прямо посреди комнаты, и эта куча ещё дышала запахом розовой воды и лавандового масла, которым их пропитывали каждую ночь.
Миранда посмотрела на меня и вдруг звонко рассмеялась.
— Наконец-то проснулась, сестричка-истеричка!
Я машинально коснулась головы.
Пальцы провалились в пустоту.
Локон, который всегда ложился мне на плечо, исчез. Виски были неровно обрезаны. С одной стороны волосы едва касались подбородка, с другой торчали рваными прядями, цепляясь за кожу, как когти. Я провела рукой по затылку — там, где раньше была тяжёлая, тёплая масса, теперь ощущалась голая кожа, холодная и липкая от пота.
Я резко вскочила. Стул за моей спиной опрокинулся с глухим стуком, и я даже не почувствовала, как больно ударилась плечом о край стола. Я бросилась к зеркалу и едва не закричала от ужаса.
Неровно остриженные волосы торчали клочьями. С одной стороны они едва касались подбородка, с другой были обрезаны почти под самое ухо. Казалось, меня не стригли. Меня кромсали.
Я машинально коснулась рваных прядей.
Герцог... Сердце болезненно сжалось.
Он увидит меня такой.
Еще несколько минут назад я боялась, что предложение окажется жестокой шуткой.
Теперь мне вдруг стало страшно, что оно было настоящим. Потому что какая женщина войдет к герцогу с такой прической? Какая герцогиня может выглядеть так жалко? Мне захотелось спрятаться. Закрыть лицо руками. Исчезнуть раньше, чем он увидит, во что меня превратили.
Позади меня Миранда ухохатывалась от смеха.
— Зачем?.. — мой голос сорвался на хрип. — Зачем ты это сделала?!
Глава 12
Миранда беспечно пожала плечами. Её голубое платье — то самое, в котором она стояла у алтаря, пока меня тащили прочь, — теперь было идеально отглажено. На шее блестела мамина жемчужная нить. Та, которую мать снимала с собственной шеи только по большим праздникам.
— Как зачем?
Она подняла ножницы и лениво покрутила их в пальцах. Лезвия снова щёлкнули.
Клац.
Звук был сухим, металлическим, и от него у меня по позвоночнику пробежал холод.
— Ради своего будущего.
Она улыбалась. Спокойно. Почти счастливо. Так улыбаются дети, когда находят в саду потерянную монету.
— Теперь ты уже точно ни на что не сможешь претендовать.
Я смотрела на неё, не понимая. Тошнота поднималась откуда-то из желудка, тяжёлая, горячая, с привкусом желчи. Я сглотнула, но это не помогло.
Она рассмеялась ещё громче. Звук отскочил от каменных стен комнаты, и вдруг мне показалось, что смеётся не одна Миранда, а десяток таких же, как она, — красивых, изысканных, уверенных в своей правоте.
— Ну правда, Ирьяна. Неужели ты думаешь, что после сегодняшнего хоть кто-нибудь захочет взять в жёны женщину, которую сначала бросили у алтаря, а потом ещё и остригли?
Сестра демонстративно окинула меня взглядом — сверху вниз, медленно, оценивая свою работу.
— Какая причёска... Очень идёт опозоренным невестам. Да, сестричка-истеричка?
Я почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Настоящая, физическая. Я сделала шаг вперёд, и пол качнулся под ногами. Пришлось ухватиться за край стола, чтобы не упасть. Пальцы сжались на дереве так сильно, что ногти хрустнули.
— Ты...
— Что — я?
Миранда сделала ещё шаг. Теперь между нами было меньше расстояния, чем нужно для приличия. Я чувствовала запах её духов — те же, что и у матери. Роза, мускус, что-то сладкое, почти приторное. От этого запаха меня затошнило ещё сильнее.
— Я всего лишь помогла судьбе. Разве не так?
Она кончиком туфельки — маленькой, атласной, с серебряной пряжкой — оттолкнула лежащую на полу прядь. Волосы зашевелились, как живые, и снова замерли.
— Теперь оба приданых достанутся мне. А потом ещё и наследство.
