Я нахмурилась. В голове, затуманенной болью и шоком, медленно, как сквозь вату, пробивался смысл её слов.
Она улыбнулась ещё шире.
— И моё. И твоё. Отец ведь не станет тратить деньги на ту, которая никому не нужна?
Она весело развела руками, и ножницы в её пальцах блеснули снова.
— Зачем? Чтобы потом какой-нибудь крестьянин получил вместе с тобой целое состояние? Папа не позволит. Так и быть, мешочек монет кинет. С вас хватит!
Она даже фыркнула, и в этом звуке было столько презрения, что мне захотелось ударить её. Замахнуться и ударить так, чтобы она замолчала навсегда. Но руки не слушались. Они всё ещё сжимали край стола, и я чувствовала, как дерево впивается в ладони, оставляя занозы.
— Нет уж. Приданое нужно приличным людям. А не жалким нищим.
Она задумалась, словно действительно пыталась подобрать мне подходящую судьбу. Палец постучал по губам — жест, который я видела у неё тысячу раз, когда она выбирала ленту к платью или сорт слив на завтрак.
— Хотя... Крестьянин... Нет. Даже крестьянин любит красивую жену. Даже ему придётся долго думать, прежде чем жениться на тебе!
Глава 13
Она снова рассмеялась. На этот раз смех был короче, суше.
— Может быть, какой-нибудь вдовец с шестью детьми. Или старик, которому нужна бесплатная работница.
Она мечтательно прикрыла глаза, и на её лице появилось выражение, которое я видела только тогда, когда она читала дешёвые романы про несчастных девушек.
— Будешь вставать затемно. Доить коров. Чистить хлев. Вечно пахнуть сеном и навозом.
Она открыла глаза и посмотрела на меня. В её взгляде не было злобы. Было что-то хуже — любопытство. Ей было интересно, расплачусь ли я или нет?
— Представляешь? По двору бегает десяток ребятишек. Один висит у тебя на юбке. Другой орёт. Третий ревет в колыбели. Четвёртый уже тащит в рот грязь.
Она снова посмотрела на меня — на мои голые виски, на рваные пряди, на красную полосу от пощёчины, которая к этому времени уже начала синеть.
— А я...
Она медленно провела ладонью по своему идеально уложенному локону. Волосы были тяжёлыми, блестящими, живыми. Они ловили свет свечей, и мне на секунду показалось, что это мои волосы — те, которые час назад лежали на её плечах, пока я стояла у алтаря и ждала, когда Элерс скажет своё «да».
— Я буду проезжать мимо в роскошной карете. Граф будет сидеть рядом. Лакеи будут позади… А ты будешь бежать за каретой: «Сестричка! Дай монетку! Нам кушать не на что!»
Она наклонилась совсем близко. Я чувствовала её дыхание на своей щеке — тёплое, пахнущее мятой.
— И я сделаю вид, что не узнаю тебя. Негоже графине знаться с крестьянками!
Её голос упал до шёпота, и в этом шёпоте было что-то интимное, почти нежное.
— Потому что иметь такую сестру будет ужасно стыдно.
Она тихо засмеялась. Потом подняла с пола длинную светлую прядь. Покрутила её между пальцами — лениво, задумчиво, как ребёнок, играющий с лентой.
И выпустила.
Волосы медленно опустились к остальным. Мягко, беззвучно, как пух.
Я больше не слышала ее смех. Я смотрела на свое отражение.
Если герцог действительно хотел взять меня в жены, теперь он передумает.
И, наверное… Я не смогу его за это осуждать.
Глава 14
Дверь распахнулась и ударилась о стену, оставив след от ручки на обоях.
Мать влетела в комнату так, будто за ней гнались.
Порог она переступила с размаху, на ходу распахивая рот, чтобы выкрикнуть очередное распоряжение — про зелья, про горничных, про прическу. Но слова застряли у неё в горле, когда она взглянула на меня.
Она замерла, словно не веря своим глазам.
Её взгляд — тот самый, оценивающий, деловитый, которым она осматривала бракованный товар на складе — скользнул по полу. По длинным светлым прядям, рассыпанным между ножками пуфика, словно кто-то выронил связку дорогого шёлка. По ножницам в руках Миранды. По моему отражению в зеркале — с голыми висками, с рваными прядями, прилипшими к потной щеке.
Мать побледнела. Не постепенно — сразу, словно из неё выкачали всю кровь.
Я стояла неподвижно. Кожа головы была странной — оголённой, чужой. Воздух в комнате касался её напрямую, без привычной тяжести волос, и от этого ощущения меня знобило до дрожи в коленях. Каждая прядь, которую Миранда отрезала, унесла с собой немного тепла. Теперь мне было холодно там, где раньше было тепло. Там, где Элерс когда-то зарывался пальцами, шепча, что мои волосы пахнут весной.
Весна кончилась.
— Мамочка! — Миранда обернулась, и голос её звенел весело, по-детски. Она подпрыгнула на носках, словно показывала новый рисунок. — Ну как? Правда, ей идёт? Причёска опозоренной невесты!
Она хихикнула. Звук был тонкий, острый, как лезвие ножниц.
Мать не ответила сразу. Я видела, как дрогнули её губы — не от ужаса за меня, нет. От страха за что-то другое. За что-то, что она ещё не успела понять, но уже почувствовала нутром, как старый торговец чувствует фальшивую монету в кошельке.
Потом она шагнула вперёд и впервые ударила Миранду.
Резко. Размашисто. Удар пришёлся сбоку — широкий, хлёсткий, от которого у Миранды дёрнулась голова. Ножницы вылетели из её пальцев, звякнули о паркет, отскочили к стене и замерли, поблёскивая в полумраке.
Лезвие полоснуло матери по ладони. Тонко. Аккуратно. На белой коже сразу набухла кровь — густая, тёмная, она проступила медленно, словно нехотя. Капля повисла на сгибе пальца и сорвалась на ковёр, оставив крошечное круглое пятно.
Мать даже не посмотрела на порез.
— Что... ты... наделала?! — голос её сорвался на крик, но крик был не от гнева. От паники. От той самой паники, с которой она будила отца ночью, когда ей снилось, что один из наших кораблей пошёл ко дну.
Служанка ахнула — коротко, испуганно — и бросилась за платком. Мать машинально сжала ладонь в кулак, но крови словно не замечала. Её глаза были прикованы к Миранде.
— Мам, ты что?! — Сестра прижала руку к щеке, и в голосе её было больше обиды, чем страха. — Больно же!
Глава 15
Мать схватила её за волосы.
Не за локон, не за прядь — за самые корни, так, что кожа на виске натянулась. Миранда вскрикнула — коротко, тонко, как раненая птица.
— Пусти! Мам! Пусти!
Она дёрнулась, попыталась вывернуться, но мать держала железно. Пальцы, которые минуту назад гладили меня по голове, вцепились в Миранду с той же силой, с какой отец тащил меня прочь от алтаря.
Мать наклонилась к самому её лицу. Так близко, что их носы почти соприкоснулись. И прошипела — тихо, так тихо, что я услышала только потому, что в комнате стало нечем дышать.
— Пока ты развлекалась... к Ирьяне посватался герцог.
Миранда замерла.
Буквально. Тело её окаменело, рука, которой она пыталась отцепить мать от своих волос, повисла в воздухе.
— Что?..
— Герцог Олвинд Арундел! — Мать почти выплюнула это имя, словно оно жгло ей рот. — Он сделал предложение твоей сестре! Сегодня! При всех! А ты остригла ее, маленькая гадина! Ты всё испортила!
Пальцы матери медленно разжались. Прядь Мирандиных волос — золотых, тяжёлых, напомаженных — скользнула между её пальцев и упала сестре на плечо.
Миранда не двигалась.
Она смотрела на мать. Потом на меня — на моё голое темя, на красную полосу от пощёчины, на халат, съехавший с плеча. Потом снова на мать.
Я видела, как у неё в голове рушится сегодняшний день. Каждая его минута. Каждое триумфальное мгновение у алтаря, когда Элерс произнёс её имя. Каждое сладкое «да», которое она уже почти успела произнести в своём воображении. Всё это трескалось, сыпалось, как сухая штукатурка со стены.
— Герцог?.. — переспросила она. Голос был тоньше нити.
— Да! — Мать снова сорвалась. Кровь с её ладони капнула на паркет — ещё одна тёмная монета. — А ты... ты... Посмотри, что ты с ней сделала!
Миранда медленно перевела взгляд на пол. На мои волосы, рассыпанные между ними, как оброненное богатство.
Её лицо стало белым. Очень белым. Белее, чем моё свадебное платье до того, как я облила его вином.
Мне показалось, сейчас она заплачет. Я даже приготовилась — собрала внутри себя то самое тёмное, холодное удовлетворение, которое должно было хлынуть мне в грудь при виде её слёз. Я ждала его, как ждут глотка воды.
Но вместо этого...
Она улыбнулась.
Глава 16
Странно. Криво. Углом рта, в котором ещё минуту назад дрожала обида. Почти нежно — так улыбаются, когда жалеют того, кому собираются сказать что-то очень плохое.
Посмотрела прямо мне в глаза.
— Что ж... — тихо произнесла она. Голос её вдруг стал другим — ровным, без детских капризных ноток. Взрослым. — Поздравляю, сестричка.
Пауза. Совсем короткая. Я успела вдохнуть — и воздух показался колючим.
И потом — очень спокойно, почти буднично, словно сообщала, что на завтрак подают овсянку:
— Жаль, что ты многого о нём не знаешь. Я хочу видеть твое лицо в тот момент, когда ты поймешь, почему он на тебе женился!
Она развернулась. Её голубое платье прошелестело по полу, задевая мои отрезанные волосы. Она не обернулась. Не посмотрела на мать, которая всё ещё стояла с окровавленной рукой, с разинутым ртом.
Просто вышла.
Дверь закрылась за ней с громким истеричным хлопком.
В комнате повисла тишина. Густая. Звенящая. В ушах у меня стучало — не сердце, нет. Что-то другое. Что-то, что я не могла назвать. Слова Миранды прилипли к мыслям. “Ты многого о нём не знаешь!”
Что она имела в виду?
Что он болен? Что у него уже есть жена, спрятанная в северном крыле замка, с которой он не разведён, но не до конца? Что он берёт меня не из жалости и не из расчёта, а для чего-то совсем другого — тёмного, о чём приличным девушкам не говорят даже шёпотом?
Я не знала. И это незнание было хуже любого ответа.
Мать медленно опустилась на колени. Колени её ударились о паркет с глухим стуком, но она не заметила. Подняла с пола длинную прядь моих волос. Пальцы её задрожали. Она сжала прядь, как сжимают руку умирающего.
— О боги... — прошептала она. Голос её был чужим. Тонким, старческим. — Что мы скажем герцогу?..
Она беспомощно посмотрела на служанок. Те стояли вдоль стены, прижавшись друг к другу, как испуганные овцы. Одна из них — Лидия, та, что утром плела мне косу, — тихонько плакала, зажав рот рукавом.
— Быстро! — Мать рывком поднялась, пошатнулась, ухватилась за край стола. — За хозяином! Немедленно!
Служанка — не Лидия, другая, помоложе, с веснушками на носу — сорвалась с места и вылетела в коридор так быстро, что за ней завихрился воздух.
Мать продолжала смотреть на мои волосы. На прядь в своей окровавленной руке. Кровь с её ладони уже впиталась в волосы, окрасила их у корней в тёмно-ржавый цвет.
Она держала эту прядь так, словно в ней был написан смертный приговор — не мне, а всей семье. Всему тому, ради чего она десять лет льстила, училась этикету, покупала дорогие платья и звала в дом гостей, которых ненавидела. И которые презирали ее.
“Зачем ты зовешь их в гости? Ты же видишь, как эти аристократические курицы потешаются над нами!”, — ворчал отец. — “Они нас ни во что не ставят! Они так и называют нас! Лавочники!”
“Я мечтаю, чтобы наши девочки получили титулы!”, — вспомнила я слова матери, когда служанки убирали стол после чаепития, когда гости уже разъехались. — “Даже если мне придется лично обхаживать каждую курицу с титулом и терпеть насмешки над моим вкусом! К тому же половина из них живет в долг! У них столько долгов, что страшно думать об этом! А у нас есть деньги!”
“Жаль, что просто нельзя прийти к королю и купить титул!”, — ворчал отец.
“Нам нужен не просто титул. Нам нужна древняя кровь!” — заметила мать, видя, как служанки проносят мимо нее недоеденные пирожные.
Эта картинка до сих пор стояла перед моими глазами. Словно это было не год назад, а вчера.
Через несколько секунд дверь распахнулась.
Отец влетел в комнату — запыхавшийся, с расстёгнутым воротником камзола, с выбившейся прядью седых волос. Он увидел пол. Волосы. Меня — в халате, с голой головой, с красной щекой.
И застыл.
