— Соня... Не пугай меня! Какая работа? Какой «форез»? Ты в своём уме? Дворянка, графиня — и работать? Опомнись! О каких больных ты толкуешь? У нас в доме только старый кучер Прохор на ломоту в ногах жалуется. Да ты вот занемогла. Я немедленно посылаю за доктором. У тебя бред, ты всё ещё во власти лихорадки! — она всплеснула руками, поднялась с кресла... И я, наконец, смогла рассмотреть её наряд.
На незнакомке было надето нечто совершенно невообразимое для современной жизни. Тяжёлое платье из тёмно-коричневого шёлка, который не ложился складками, а стоял колом. Лиф платья плотно облегал фигуру, подчёркивая практически полное отсутствие груди, и имел высокий воротник-стойку, доходивший практически до подбородка. Длинные рукава, узкие в запястьях, расширялись к предплечью, а затем снова сужались, заканчиваясь воланом. На поясе висел небольшой кошелёк из бархата и связка ключей, позвякивающих при каждом движении. Под юбкой угадывался кринолин или множество подъюбников, придающих платью объём. Волосы были аккуратно собраны под скромным кружевным чепцом, который делал лицо ещё более длинным и строгим. Никаких украшений, никаких брошей, кроме маленькой, почти незаметной булавки на воротнике и нитки мелкого чёрного жемчуга.
В таком виде только в музее восковых фигур стоять. Всё это казалось таким ненастоящим, таким театральным. Словно я попала на съёмочную площадку какого-нибудь исторического фильма.
«Сестрица» заметалась по комнате, шурша юбками. Остановившись у окна, Капитолина обернулась, и её лицо выражало крайнюю степень отчаяния.
— Послушай меня внимательно! Государь лично прислал справиться о твоём здравии. Траур по графу Раевскому официально окончен. Император велел нам быть на балу через три дня. И это не просьба, сестра, это приказ! Николай Павлович отказов не терпит. А твоё затворничество и так затянулось за все приличные рамки. Ты что, совсем память потеряла в своей болезни? Какие двадцать восемь лет? Тридцать тебе уже, душечка! Пора бы и взрослеть.
Эта особа подошла ближе и почти нависла надо мной. От неё пахло чем-то кислым, видимо, теми компрессами с уксусом, про которые она стенала, заламывая руки.
— Муж, конечно, баловал тебя, — продолжала она сурово. — Оно и понятно, такая разница в возрасте... Супруг на тебя дышать боялся, потакал во всём. Он оставил тебе имя, состояние и покровительство самого Государя. Но теперь ты вдова, графиня Софья Алексеевна Раевская, — с придыханием проговорила мои титулы «родственница». — Тебе нужно само?й о себе заботиться и держать спину прямо. Твоё место при дворе, в свете, а не в подушках с этими дикими речами! Император ценит преданность и порядок. Если ты не явишься на бал через три дня, это будет сочтено за дерзость. Раевские никогда не были бунтовщиками.
Я смотрела на неё и чувствовала, как мир окончательно раскалывается надвое. Тридцать лет? Вдова графа? Бал у императора? Неужели это всё правда? Надо успокоиться и добыть ещё какую-нибудь информацию.
Не дождавшись от меня больше никаких слов, дамочка мелко перекрестилась, пробормотав что-то похожее на «Господи помилуй, совсем повредилась умом.». И, шурша юбками, стремительно вышла из комнаты.
«Так, Лена, выдохни. Главное — спокойствие, — приказала я себе, стараясь унять дрожь в руках. — Просто думай. Где ты могла оказаться после того, как в тебя и эту прокля?тую решётку ударила молния?».
Глава 3
Наверняка, это какая-то больница. Хотя нет, в больнице пахнет хлоркой и спиртом, а не полынью и бергамотом. Я осторожно, стараясь не вызывать нового приступа кашля, огляделась по сторонам. Интерьер совсем не походил на стерильные медицинские стены. Никакого пластика, капельниц и белых панелей. Вместо них — шёлковые обои с затейливым рисунком, резная мебель из тёмного дерева и этот нелепый потолок с ангелочками.
«Ладно, — лихорадочно соображала я, — может, кто-то нашёл меня ночью и отвёз в ближайший элитный санаторий? У нас в Кисловодске их полно. И некоторые действительно придерживаются стиля «под старину» для богатых клиентов. А эта тётка... ну, может, она просто пациентка? С лёгкой, так сказать, стадией шизофрении или глубоким погружением в ролевую игру.».
И тут же вспомнилась одна дама, которая приезжала к нам в профилакторий каждый год. Весь персонал знал её уже как облупленную. Она неизменно появлялась на ужин в умопомрачительных нарядах с перьями и кринолинами, которые нормальный человек вряд ли наденет даже в шутку.
Может, и эта Капитолина такая же? Просто заигравшаяся в XIX век дамочка, которая решила, что я её сестра-графиня?
Я попыталась найти глазами хоть что-то современное. Выключатель? Розетку? Хоть один пластиковый стаканчик на тумбочке? Но на столике у кровати стоял лишь серебряный поднос с графином и хрустальным стаканом, да несколько тёмных аптекарских пузырьков с рукописными этикетками. Никакого намёка на двадцать первый век.
Дверь скрипнула, и сумасшедшая вернулась. Подошла к кровати и снова села в кресло, поправив складки своего платья. Она выглядела ещё более осунувшейся, чем пару минут назад.
— Послушайте... Капитолина, — я постаралась говорить мягко, как с тяжёлым пациентом. — Вы говорите, император прислал справиться о моём здоровье? Это очень... мило с его стороны. Но, может быть, мы позовём дежурную медсестру? Или врача? Мне нужно измерить давление и желательно сделать ЭКГ.
Капитолина замерла. Её глаза стали ещё больше, если это вообще было возможно.
— Кого позвать? Мёд... сестру? — она произнесла это слово так, будто пробовала на вкус что-то совершенно несъедобное. — И что такое... ка-гэ? Софья, ты меня пугаешь всё больше. Твой бред становится более бессвязным. Доктор Вебер будет здесь через полчаса, он уже едет из Немецкой слободы.
Она чуть наклонилась и погладила меня по плечу своими холодными пальцами.
— Сестрица, я умоляю тебя, приди в себя, — её голос вдруг дрогнул, в нём прорезались искренние нотки отчаяния. — Если на балу ты начнёшь нести подобную околесицу, нас обеих ждёт монастырь или дом для умалишённых. Ты понимаешь, что на кону? Имя Раевских! Твоё положение! Ты вдова героя и не можешь так позорить его память.
Внутри шевельнулось сомнение, а в животе неприятно скрутило. Сейчас она не выглядела как сумасшедшая. Скорее, как человек, смертельно напуганный моим поведением.
— Хорошо, — медленно произнесла я, пытаясь принять правила этой странной игры. — Допустим, я графиня. Допустим, мне тридцать. Но скажите... какой сейчас год? И какой сегодня день?
Капитолина картинно возвела очи к расписному потолку, перекрестилась и, нагнувшись, встряхнула меня за плечи.
— Сегодня двадцать пятое апреля тысяча восемьсот тридцать седьмого года, Софья. И если не встанешь на ноги к двадцать восьмому, к балу в Аничковом дворце, ты меня до удара доведёшь!
Тридцать седьмой год. Пушкин уже два месяца как в могиле, а я... а я в теле какой-то графини в Петербурге.
— Аничков дворец... — повторила я эхом. — Значит, мы в Петербурге?
— Да где же ещё?! — вскричала сестра. — В твоём доме на Мойке! О господи, она забыла даже, где живёт...
Я снова откинулась на подушки. Мойка. 1837 год. Если это санаторий, то у них просто гениальные аниматоры. Но внутри меня всё громче кричал голос профессионального медика: «Лена, это не бред. Бред — это когда ты видишь то, чего нет. А ты чувствуешь кожей атлас простыней и запах уксуса.».
Подняв руки к лицу, я замерла и затаила дыхание. Это были не мои руки. Где привычная сухость кожи от постоянного мытья и талька в перчатках? Где же те едва заметные шрамы от стеклянных ампул, которые постоянно лопаются в спешке?
Вместо них я увидела узкие аристократические кисти с длинными, почти прозрачными пальцами. Кожа казалась фарфоровой, без единого изъяна, а ногти — аккуратно подпиленными и блестящими. Хотя я точно помнила, что вчера на смене один обломала под корень.
Сказать, что я была в шоке — это не сказать ничего. Внутри всё вибрировало от ужаса. Я резко дёрнулась, сбрасывая влажное одеяло, и попыталась встать.
— Куда ты?! Куда?! — всполошилась женщина, хватая меня за плечи. — Сонечка, милая, тебе же лежать велено!
— Мне нужно зеркало, — отрезала я.
Оно стояло в глубине комнаты в массивной резной раме, отражая кусочек окна. Огромное, во весь рост. Мне было жизненно необходимо подойти к нему прямо сейчас, иначе я просто задохнусь от этой неопределённости. Что-то внутри подсказывало: то, что я там увижу, окончательно добьёт мою привычную реальность.
Капитолина пыталась меня удержать, её пальцы впились в мои локти.
— Лежи! Вот сейчас доктор Вебер приедет, посмотрит на тебя и как разрешит вставать, так и будет. Не гневи Бога, ты же только из забытья вышла!
Я резко сбросила её руки и сама на мгновение опешила, поражённая вспышкой собственной резкости.
— Помогите мне дойти, — я посмотрела ей прямо в глаза, чеканя каждое слово. — Вы же не хотите, чтобы я упала и валялась у вас под ногами?
— Ох, горе ты моё... — запричитала она, но всё же подставила плечо. — Ну, вся в батюшку нашего покойного! Царствие ему небесное... Тот тоже как втемяшит себе в голову что-то, так и не свернёшь. И что ты мне всё «выкаешь»? Прям сил моих нет, словно чужая после хвори стала. Бывало, как хорошее настроение, так и ластишься, Капочкой зовёшь...
Я покосилась на эту бледную тень в чепце. Ластиться? Я? Глупости какие. В моей семье нежностями и не пахло. Мать — вечно недовольная, стройная, зацикленная на своей диете и картинах художница. Она воспринимала меня как досадное приложение к своей неудавшейся личной жизни. Поела, здорова — и ладно. Главное — не отсвечивать, чтобы не спровоцировать очередную истерику из-за ушедшего отца. Я привыкла держать дистанцию и быть незаметной, чтобы не вызвать приступ нервозности или, чего доброго, получить подзатыльник. Лишний раз не подойти, не спросить, не обнять.
И вот теперь какая-то «Капочка» ждёт от меня нежности?
Ноги подкашивались, ворс ковра казался непривычно густым и мягким под босыми ступнями. Мы медленно, шаг за шагом приближались к зеркалу. Капитолина тяжело дышала рядом, поддерживая меня, а я смотрела только вперёд.
Остановившись в метре от зеркальной поверхности, на секунду зажмурилась. Сердце колотилось неимоверно. Я сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь успокоить ритм, потом открыла глаза.
В зеркале отражалась девушка. Но это была не я. То есть совсем не я.
Едва дыша, впилась взглядом в ту, что смотрела на меня из зазеркалья. Бледная, измождённая болезнью, но ослепительно красивая. Тонкий, чуть вздёрнутый нос, чётко очерченные пухлые губы и глаза Если у Капитолины они были светло-голубыми, почти бесцветными, то мои поражали глубиной насыщенного, густого синего оттенка. В них не было привычной усталости Лены, отпахавшей две смены подряд, зато сквозил какой-то врождённый аристократический холод.
Шикарные тёмные волосы тяжёлой волной падали на грудь, прикрывая тонкую ткань ночной сорочки. Я коснулась их — настоящие. Мягкие, как шёлк, естественно вьющиеся. Слегка влажные от лихорадки и пота, но даже сейчас, немного спутанные, они выглядели будто после дорогой укладки. Мои родные, вечно тусклые и «мышиные» волосы не спасали ни витамины, ни лучшие шампуни из салонов. А здесь Здесь была порода.
Оглядев фигуру, я с восхищением отметила: никакой болезненной худобы. Под рубашкой угадывались мягкие правильные округлости. Всё пропорционально, всё на своём месте.
— Это... я? — с моих губ сорвался едва слышный шёпот.
Капитолина, всё это время испуганно подпиравшая меня со спины, судорожно вздохнула:
— Господи, Сонечка, да кто же ещё? Совсем головушка замутилась, бедолага
Я медленно подняла руку и коснулась щёки. Гладкая горячая кожа. Отражение послушно повторило жест. В этот момент внутри что-то окончательно оборвалось. Та, прежняя жизнь: с запахом хлорки, очередями в супермаркете, одинокими вечерами в соцсетях и вечными дежурствами осталась там, за ослепительной вспышкой молнии в Кисловодском парке.
Теперь я — графиня Софья Раевская. Хозяйка этого роскошного дома и, кажется, личная собственность императора.
— Идём же в постель, идём, — засуетилась Капитолина, чувствуя, что я начинаю оседать. — Доктор Вебер вот-вот будет. Негоже ему видеть тебя в таком виде, босую на ковре.
Она почти силой потащила меня обратно к кровати. Я не сопротивлялась. Тело, хоть и прекрасное, слушалось плохо — ноги подкашивались от слабости.
«Доктор Вебер», — пронеслось в голове. Как медик я понимала: сейчас начнётся мой первый настоящий экзамен. И если я его провалю, вместо императорского бала меня ждёт смирительная рубашка из грубого холста. Нужно было срочно придумать, как объяснить этому Веберу свою «амнезию», не показавшись при этом окончательно невменяемой.
Глава 4
Капитолина едва успела укутать меня снова в одеяло, как в коридоре раздались размеренные шаги. Сестра тут же подобралась, промокнула глаза платочком и бросилась к дверям.
— Карл Карлович, батюшка, спаситель вы наш! — запричитала она с порога, впуская в спальню грузную мужскую фигуру. — Беда у нас, ох, беда! Кризис-то миновал, испарина сошла, да только Сонечка умом повредилась. Смотрит на меня, как на чужую, ничегошеньки не помнит!
Обтирая платком влажный лоб, в комнату вошёл доктор Вебер: плотный, основательный мужчина лет пятидесяти с аккуратными бакенбардами и строгим лицом. На нём был добротный сюртук, ни единой складочки или пылинки. Он молча передал моей родственнице свой саквояж, подошёл к кровати и поправил на переносице очки в тонкой золотой оправе.
Я смотрела на него из-под полуопущенных ресниц, лихорадочно выстраивая стратегию. В наш санаторий кто только ни приезжал. Бывали и нервные дамочки, закатывающие истерики из-за “не того” вида из окна, и старички, после наркоза забывавшие собственные имена. Я отлично знала, как выглядит настоящий бред, а как банальное истощение организма после болезни. Если я сейчас начну нести чушь про двадцать первый век и смартфоны, меня точно запрут в дурке. Или как это тут называется? Жёлтый дом? Нет уж, увольте. Мне нужно доказать свою вменяемость, но при этом оставить себе лазейку для незнания местных реалий.
Вебер присел на стул возле кровати. Его движения были точными и неторопливыми. Он достал из жилетного кармана часы на цепочке, откинул крышку и взял меня за запястье прохладными пальцами. Я инстинктивно расслабила руку, позволяя ему нащупать пульс, и сделала медленный глубокий вдох, демонстрируя спокойствие.
— Ну-с, графиня, — произнёс он с лёгким, едва заметным немецким акцентом, отпуская мою руку. — Пульс ровный, хотя и слабоват. Жар спал. Потрудитесь сказать, вы понимаете, кто я такой и где вы находитесь?
Я чуть повернула голову на подушке, изображая крайнюю степень физической усталости.
— Вы доктор, — мой голос прозвучал тихо, с хрипотцой. Горло всё ещё саднило. — А нахожусь я... дома. В своей постели.
Капитолина за моей спиной судорожно вздохнула. Вебер даже не обернулся в её сторону, его внимательные серые глаза сверлили моё лицо.
— Это уже отрадно, — сухо констатировал он. — Ваша сестрица изволит утверждать, что вы её не узнали.
Я позволила себе слабую виноватую улыбку.
— Доктор... я помню, что она моя сестра. Но голова... она словно набита ватой, — я осторожно коснулась виска. — Когда открыла глаза, комната показалась мне чужой. Звуки слишком громкие, свет режет глаза. Пытаюсь ухватиться за воспоминания, но они рассыпаются. Я даже испугалась собственного отражения в зеркале.
Вебер задумчиво хмыкнул. Он наклонился ближе, оттянул моё нижнее веко, проверяя цвет слизистой, затем кивнул самому себе.
— Успокойтесь, сударыня, — в его тоне появилась профессиональная снисходительность, которую я так часто слышала от наших врачей. — Никакого помутнения рассудка здесь нет и в помине.
Мужчина тяжело поднялся со стула и повернулся к замершей Капитолине.
— Напрасно паникуете, матушка. Инфлюэнца — коварная болезнь. Она ослабляет не только тело, но также истощает нервическую систему. То, что мы наблюдаем — естественное следствие тяжелейшей лихорадки. Мозг графини нуждается в отдыхе. Временная слабость памяти и спутанность мыслей после такого жара — дело обыкновенное.
— Слава тебе, Господи! — Капитолина перекрестилась и продолжила, едва не плача: — Но Сонечка напугала меня тем, что она не помнит, сколько ей лет. Зачем-то убавила себе два года.
— Два года или две минуты для вечности — это одно и то же, — философски заметил Карл Карлович и снова обратился ко мне: — Так как насчёт вашего возраста, Софья Алексеевна?
— Женщине свойственно ошибаться в таких вопросах, — горько усмехнулась я. — Боже, неужели мне тридцать? После этой лихорадки я чувствую себя на все сто.
Капитолина икнула и закашлялась, но Вебер лишь мельком взглянул на неё. Он достал небольшую серебряную лопаточку, заставил меня открыть рот и попросил поднять руки. Я послушно выполняла все команды, стараясь не выдать своего внутреннего напряжения. Главное сейчас — получить свободу передвижения.
— Послушайте, доктор... — я осторожно коснулась его рукава, когда он закончил осмотр. — Мне нужно вставать. Сестрица говорит о бале... через три дня. Если я пролежу ещё сутки, я просто не смогу сделать и шага. Разрешите мне хотя бы дойти до кресла? Мой разум прояснится быстрее, если я увижу что-то, кроме этого потолка.
Вебер нахмурил густые брови.
— Бал? Через три дня? Это безрассудство, Софья Алексеевна. Ваш организм едва справился с хворью.
— Я понимаю, — я включила весь свой дипломатический арсенал, который обычно использовала на упрямых пациентах. — Но, возможно, если я начну понемногу расхаживаться по комнате, пить бульон и дышать свежим воздухом, слабость отступит быстрее? Лежать пластом сейчас, значит, точно не найти в себе сил к балу. А гнев императора... боюсь, он навредит моему здоровью больше, чем вальс.
Губы доктора едва заметно тронула улыбка.
— Ваши рассуждения, графиня, убеждают меня, что голова у вас ясна как никогда.
Он повернулся к моей так называемой сестре, которая замерла в ожидании вердикта.
— Разрешаю вставать каждый час на пятнадцать минут. Кормить крепким бульоном. На ночь давать разбавленное красное вино. И никакой суеты! — дяденька строго погрозил пальцем. — По поводу бала... Если через два дня пульс будет также ровен, я позволю. Но не более двух танцев за вечер. Один вальс и одна мазурка — не более. И никакого шампанского. Душевное расстройство пройдёт, как только окрепнет тело. Графиня просто... — он на секунду замялся, подбирая слово, — утомилась от болезни. Дайте ей время привыкнуть к само?й себе.
— Даже от сердца отлегло! — Капитолина снова перекрестилась. — А я уж, грешным делом, подумала...
— Думать оставьте лекарям, — строго осадил её Вебер, защёлкивая саквояж. — Софье Алексеевне нужен бульон, обильное питьё и проветривание комнаты. Для начала посидеть в кресле, пройтись по комнате. Застой крови в лёгких нам ни к чему. Разумеется, без излишнего усердия.
Я мысленно поаплодировала. Карл Карлович оказался не только педантом, но и весьма грамотным мужиком по меркам девятнадцатого века. Разрешение вставать — это именно то, что мне было нужно. Лёжа в кровати, разведку не проведёшь.
— Благодарю вас, доктор, — прошептала я, прикрывая глаза. Первая проверка пройдена. Я не сумасшедшая. А просто слабая и забывчивая графиня. И теперь у меня есть официальное медицинское разрешение не помнить ничего, что может меня выдать.
Мужчина откланялся. Шаги Капитолины и доктора Вебера постепенно стихли в коридоре. Я шумно выдохнула, словно только что пробежала марафонскую дистанцию, и откинулась на взбитые подушки. Первый тайм отыграли. Но расслабляться было рано: впереди маячил императорский бал, а моё нынешнее физическое состояние больше подходило для отпевания, чем для танцев до утра.
Вставать лекарь разрешил, но одного медицинского предписания маловато, когда ноги дрожат, как переваренные макароны. Я подняла кисть к свету, льющемуся из окна, и внимательно посмотрела на руку. Бледная прозрачная кожа, отчётливые синеватые венки. Головокружение, холодный пот, шум в ушах при каждом резком движении. Тут и к гадалке не ходи, диагноз ясен без всяких лабораторных анализов: после тяжелейшей лихорадки гемоглобин рухнул куда-то в район плинтуса, плюс жесточайшая постинфекционная интоксикация.
Итак, Елена, включай мозги. Что мы имеем в арсенале? А имеем мы полное отсутствие достижений современной фармакологии. Ни тебе капельниц с физраствором для детокса, ни препаратов железа, ни инъекций витаминов. Медицина первой половины девятнадцатого века — это во многом кровопускания, пиявки, касторка да сомнительные порошки. Спасибо, обойдусь. Значит, будем выкручиваться тем, что можно найти на кухне состоятельного петербургского дома.
Перво-наперво — вымыть токсины. Для этого нужно пить так, словно я верблюд перед долгим переходом через Сахару. И не только воду или этот хвалёный наваристый бульон, от которого поджелудочная забьётся в истерике. Мне нужен ударный витамин С. Клюква, брусника, шиповник! В России этого добра всегда хватало с лихвой. Закажу себе морсов: кислых, крепких, без сахара. Пусть несут кувшинами.
Дальше — анемия. Белым куриным мясом и супчиком гемоглобин со дна не поднимешь. Мне нужно нормальное, легкоусвояемое животное железо. Судя по худому телосложению Капочки, ей тоже. Хотя, может, это генетика. Я-то всегда худая была. Так... Телячья печень, недожаренный кусок говядины с соком, может быть, гранаты, если их вообще завозят в Петербург. И, пожалуй, бокал хорошего красного сухого вина или кагора в день для стимуляции кроветворения лишним не будет. А то ишь, разбавленное... Как же. Таким лекарством только Бобика дразнить. Скажу Капе, что организм после болезни сам требует странного, у него свои причуды.
И, наконец, кардио. Нужно разогнать кровь, чтобы не рухнуть в обморок прямо на руки государю императору, едва меня затянут в корсет. А то, что так и будет, я уже не сомневалась. В той, прежней жизни я читала каждую свободную минуту, и особенно мне нравились исторические любовные романы про попаданок. Там обязательно тётки, переместившиеся в тела юных дев, страдали от этого пыточного приспособления, описывая его как изощрённый инструмент инквизиции. Что ж, теперь пришла моя очередь испытать всё это на собственных рёбрах.
