Внутри шевельнулось сомнение, а в животе неприятно скрутило. Сейчас она не выглядела как сумасшедшая. Скорее, как человек, смертельно напуганный моим поведением.
— Хорошо, — медленно произнесла я, пытаясь принять правила этой странной игры. — Допустим, я графиня. Допустим, мне тридцать. Но скажите... какой сейчас год? И какой сегодня день?
Капитолина картинно возвела очи к расписному потолку, перекрестилась и, нагнувшись, встряхнула меня за плечи.
— Сегодня двадцать пятое апреля тысяча восемьсот тридцать седьмого года, Софья. И если не встанешь на ноги к двадцать восьмому, к балу в Аничковом дворце, ты меня до удара доведёшь!
Тридцать седьмой год. Пушкин уже два месяца как в могиле, а я... а я в теле какой-то графини в Петербурге.
— Аничков дворец... — повторила я эхом. — Значит, мы в Петербурге?
— Да где же ещё?! — вскричала сестра. — В твоём доме на Мойке! О господи, она забыла даже, где живёт...
Я снова откинулась на подушки. Мойка. 1837 год. Если это санаторий, то у них просто гениальные аниматоры. Но внутри меня всё громче кричал голос профессионального медика: «Лена, это не бред. Бред — это когда ты видишь то, чего нет. А ты чувствуешь кожей атлас простыней и запах уксуса.».
Подняв руки к лицу, я замерла и затаила дыхание. Это были не мои руки. Где привычная сухость кожи от постоянного мытья и талька в перчатках? Где же те едва заметные шрамы от стеклянных ампул, которые постоянно лопаются в спешке?
Вместо них я увидела узкие аристократические кисти с длинными, почти прозрачными пальцами. Кожа казалась фарфоровой, без единого изъяна, а ногти — аккуратно подпиленными и блестящими. Хотя я точно помнила, что вчера на смене один обломала под корень.
Сказать, что я была в шоке — это не сказать ничего. Внутри всё вибрировало от ужаса. Я резко дёрнулась, сбрасывая влажное одеяло, и попыталась встать.
— Куда ты?! Куда?! — всполошилась женщина, хватая меня за плечи. — Сонечка, милая, тебе же лежать велено!
— Мне нужно зеркало, — отрезала я.
Оно стояло в глубине комнаты в массивной резной раме, отражая кусочек окна. Огромное, во весь рост. Мне было жизненно необходимо подойти к нему прямо сейчас, иначе я просто задохнусь от этой неопределённости. Что-то внутри подсказывало: то, что я там увижу, окончательно добьёт мою привычную реальность.
Капитолина пыталась меня удержать, её пальцы впились в мои локти.
— Лежи! Вот сейчас доктор Вебер приедет, посмотрит на тебя и как разрешит вставать, так и будет. Не гневи Бога, ты же только из забытья вышла!
Я резко сбросила её руки и сама на мгновение опешила, поражённая вспышкой собственной резкости.
— Помогите мне дойти, — я посмотрела ей прямо в глаза, чеканя каждое слово. — Вы же не хотите, чтобы я упала и валялась у вас под ногами?
— Ох, горе ты моё... — запричитала она, но всё же подставила плечо. — Ну, вся в батюшку нашего покойного! Царствие ему небесное... Тот тоже как втемяшит себе в голову что-то, так и не свернёшь. И что ты мне всё «выкаешь»? Прям сил моих нет, словно чужая после хвори стала. Бывало, как хорошее настроение, так и ластишься, Капочкой зовёшь...
Я покосилась на эту бледную тень в чепце. Ластиться? Я? Глупости какие. В моей семье нежностями и не пахло. Мать — вечно недовольная, стройная, зацикленная на своей диете и картинах художница. Она воспринимала меня как досадное приложение к своей неудавшейся личной жизни. Поела, здорова — и ладно. Главное — не отсвечивать, чтобы не спровоцировать очередную истерику из-за ушедшего отца. Я привыкла держать дистанцию и быть незаметной, чтобы не вызвать приступ нервозности или, чего доброго, получить подзатыльник. Лишний раз не подойти, не спросить, не обнять.
И вот теперь какая-то «Капочка» ждёт от меня нежности?
Ноги подкашивались, ворс ковра казался непривычно густым и мягким под босыми ступнями. Мы медленно, шаг за шагом приближались к зеркалу. Капитолина тяжело дышала рядом, поддерживая меня, а я смотрела только вперёд.
Остановившись в метре от зеркальной поверхности, на секунду зажмурилась. Сердце колотилось неимоверно. Я сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь успокоить ритм, потом открыла глаза.
В зеркале отражалась девушка. Но это была не я. То есть совсем не я.
Едва дыша, впилась взглядом в ту, что смотрела на меня из зазеркалья. Бледная, измождённая болезнью, но ослепительно красивая. Тонкий, чуть вздёрнутый нос, чётко очерченные пухлые губы и глаза Если у Капитолины они были светло-голубыми, почти бесцветными, то мои поражали глубиной насыщенного, густого синего оттенка. В них не было привычной усталости Лены, отпахавшей две смены подряд, зато сквозил какой-то врождённый аристократический холод.
Шикарные тёмные волосы тяжёлой волной падали на грудь, прикрывая тонкую ткань ночной сорочки. Я коснулась их — настоящие. Мягкие, как шёлк, естественно вьющиеся. Слегка влажные от лихорадки и пота, но даже сейчас, немного спутанные, они выглядели будто после дорогой укладки. Мои родные, вечно тусклые и «мышиные» волосы не спасали ни витамины, ни лучшие шампуни из салонов. А здесь Здесь была порода.
Оглядев фигуру, я с восхищением отметила: никакой болезненной худобы. Под рубашкой угадывались мягкие правильные округлости. Всё пропорционально, всё на своём месте.
— Это... я? — с моих губ сорвался едва слышный шёпот.
Капитолина, всё это время испуганно подпиравшая меня со спины, судорожно вздохнула:
— Господи, Сонечка, да кто же ещё? Совсем головушка замутилась, бедолага
Я медленно подняла руку и коснулась щёки. Гладкая горячая кожа. Отражение послушно повторило жест. В этот момент внутри что-то окончательно оборвалось. Та, прежняя жизнь: с запахом хлорки, очередями в супермаркете, одинокими вечерами в соцсетях и вечными дежурствами осталась там, за ослепительной вспышкой молнии в Кисловодском парке.
Теперь я — графиня Софья Раевская. Хозяйка этого роскошного дома и, кажется, личная собственность императора.
— Идём же в постель, идём, — засуетилась Капитолина, чувствуя, что я начинаю оседать. — Доктор Вебер вот-вот будет. Негоже ему видеть тебя в таком виде, босую на ковре.
Она почти силой потащила меня обратно к кровати. Я не сопротивлялась. Тело, хоть и прекрасное, слушалось плохо — ноги подкашивались от слабости.
«Доктор Вебер», — пронеслось в голове. Как медик я понимала: сейчас начнётся мой первый настоящий экзамен. И если я его провалю, вместо императорского бала меня ждёт смирительная рубашка из грубого холста. Нужно было срочно придумать, как объяснить этому Веберу свою «амнезию», не показавшись при этом окончательно невменяемой.
Глава 4
Капитолина едва успела укутать меня снова в одеяло, как в коридоре раздались размеренные шаги. Сестра тут же подобралась, промокнула глаза платочком и бросилась к дверям.
— Карл Карлович, батюшка, спаситель вы наш! — запричитала она с порога, впуская в спальню грузную мужскую фигуру. — Беда у нас, ох, беда! Кризис-то миновал, испарина сошла, да только Сонечка умом повредилась. Смотрит на меня, как на чужую, ничегошеньки не помнит!
Обтирая платком влажный лоб, в комнату вошёл доктор Вебер: плотный, основательный мужчина лет пятидесяти с аккуратными бакенбардами и строгим лицом. На нём был добротный сюртук, ни единой складочки или пылинки. Он молча передал моей родственнице свой саквояж, подошёл к кровати и поправил на переносице очки в тонкой золотой оправе.
Я смотрела на него из-под полуопущенных ресниц, лихорадочно выстраивая стратегию. В наш санаторий кто только ни приезжал. Бывали и нервные дамочки, закатывающие истерики из-за “не того” вида из окна, и старички, после наркоза забывавшие собственные имена. Я отлично знала, как выглядит настоящий бред, а как банальное истощение организма после болезни. Если я сейчас начну нести чушь про двадцать первый век и смартфоны, меня точно запрут в дурке. Или как это тут называется? Жёлтый дом? Нет уж, увольте. Мне нужно доказать свою вменяемость, но при этом оставить себе лазейку для незнания местных реалий.
Вебер присел на стул возле кровати. Его движения были точными и неторопливыми. Он достал из жилетного кармана часы на цепочке, откинул крышку и взял меня за запястье прохладными пальцами. Я инстинктивно расслабила руку, позволяя ему нащупать пульс, и сделала медленный глубокий вдох, демонстрируя спокойствие.
— Ну-с, графиня, — произнёс он с лёгким, едва заметным немецким акцентом, отпуская мою руку. — Пульс ровный, хотя и слабоват. Жар спал. Потрудитесь сказать, вы понимаете, кто я такой и где вы находитесь?
Я чуть повернула голову на подушке, изображая крайнюю степень физической усталости.
— Вы доктор, — мой голос прозвучал тихо, с хрипотцой. Горло всё ещё саднило. — А нахожусь я... дома. В своей постели.
Капитолина за моей спиной судорожно вздохнула. Вебер даже не обернулся в её сторону, его внимательные серые глаза сверлили моё лицо.
— Это уже отрадно, — сухо констатировал он. — Ваша сестрица изволит утверждать, что вы её не узнали.
Я позволила себе слабую виноватую улыбку.
— Доктор... я помню, что она моя сестра. Но голова... она словно набита ватой, — я осторожно коснулась виска. — Когда открыла глаза, комната показалась мне чужой. Звуки слишком громкие, свет режет глаза. Пытаюсь ухватиться за воспоминания, но они рассыпаются. Я даже испугалась собственного отражения в зеркале.
Вебер задумчиво хмыкнул. Он наклонился ближе, оттянул моё нижнее веко, проверяя цвет слизистой, затем кивнул самому себе.
— Успокойтесь, сударыня, — в его тоне появилась профессиональная снисходительность, которую я так часто слышала от наших врачей. — Никакого помутнения рассудка здесь нет и в помине.
Мужчина тяжело поднялся со стула и повернулся к замершей Капитолине.
— Напрасно паникуете, матушка. Инфлюэнца — коварная болезнь. Она ослабляет не только тело, но также истощает нервическую систему. То, что мы наблюдаем — естественное следствие тяжелейшей лихорадки. Мозг графини нуждается в отдыхе. Временная слабость памяти и спутанность мыслей после такого жара — дело обыкновенное.
— Слава тебе, Господи! — Капитолина перекрестилась и продолжила, едва не плача: — Но Сонечка напугала меня тем, что она не помнит, сколько ей лет. Зачем-то убавила себе два года.
— Два года или две минуты для вечности — это одно и то же, — философски заметил Карл Карлович и снова обратился ко мне: — Так как насчёт вашего возраста, Софья Алексеевна?
— Женщине свойственно ошибаться в таких вопросах, — горько усмехнулась я. — Боже, неужели мне тридцать? После этой лихорадки я чувствую себя на все сто.
Капитолина икнула и закашлялась, но Вебер лишь мельком взглянул на неё. Он достал небольшую серебряную лопаточку, заставил меня открыть рот и попросил поднять руки. Я послушно выполняла все команды, стараясь не выдать своего внутреннего напряжения. Главное сейчас — получить свободу передвижения.
— Послушайте, доктор... — я осторожно коснулась его рукава, когда он закончил осмотр. — Мне нужно вставать. Сестрица говорит о бале... через три дня. Если я пролежу ещё сутки, я просто не смогу сделать и шага. Разрешите мне хотя бы дойти до кресла? Мой разум прояснится быстрее, если я увижу что-то, кроме этого потолка.
Вебер нахмурил густые брови.
— Бал? Через три дня? Это безрассудство, Софья Алексеевна. Ваш организм едва справился с хворью.
— Я понимаю, — я включила весь свой дипломатический арсенал, который обычно использовала на упрямых пациентах. — Но, возможно, если я начну понемногу расхаживаться по комнате, пить бульон и дышать свежим воздухом, слабость отступит быстрее? Лежать пластом сейчас, значит, точно не найти в себе сил к балу. А гнев императора... боюсь, он навредит моему здоровью больше, чем вальс.
Губы доктора едва заметно тронула улыбка.
— Ваши рассуждения, графиня, убеждают меня, что голова у вас ясна как никогда.
Он повернулся к моей так называемой сестре, которая замерла в ожидании вердикта.
— Разрешаю вставать каждый час на пятнадцать минут. Кормить крепким бульоном. На ночь давать разбавленное красное вино. И никакой суеты! — дяденька строго погрозил пальцем. — По поводу бала... Если через два дня пульс будет также ровен, я позволю. Но не более двух танцев за вечер. Один вальс и одна мазурка — не более. И никакого шампанского. Душевное расстройство пройдёт, как только окрепнет тело. Графиня просто... — он на секунду замялся, подбирая слово, — утомилась от болезни. Дайте ей время привыкнуть к само́й себе.
— Даже от сердца отлегло! — Капитолина снова перекрестилась. — А я уж, грешным делом, подумала...
— Думать оставьте лекарям, — строго осадил её Вебер, защёлкивая саквояж. — Софье Алексеевне нужен бульон, обильное питьё и проветривание комнаты. Для начала посидеть в кресле, пройтись по комнате. Застой крови в лёгких нам ни к чему. Разумеется, без излишнего усердия.
Я мысленно поаплодировала. Карл Карлович оказался не только педантом, но и весьма грамотным мужиком по меркам девятнадцатого века. Разрешение вставать — это именно то, что мне было нужно. Лёжа в кровати, разведку не проведёшь.
— Благодарю вас, доктор, — прошептала я, прикрывая глаза. Первая проверка пройдена. Я не сумасшедшая. А просто слабая и забывчивая графиня. И теперь у меня есть официальное медицинское разрешение не помнить ничего, что может меня выдать.
Мужчина откланялся. Шаги Капитолины и доктора Вебера постепенно стихли в коридоре. Я шумно выдохнула, словно только что пробежала марафонскую дистанцию, и откинулась на взбитые подушки. Первый тайм отыграли. Но расслабляться было рано: впереди маячил императорский бал, а моё нынешнее физическое состояние больше подходило для отпевания, чем для танцев до утра.
Вставать лекарь разрешил, но одного медицинского предписания маловато, когда ноги дрожат, как переваренные макароны. Я подняла кисть к свету, льющемуся из окна, и внимательно посмотрела на руку. Бледная прозрачная кожа, отчётливые синеватые венки. Головокружение, холодный пот, шум в ушах при каждом резком движении. Тут и к гадалке не ходи, диагноз ясен без всяких лабораторных анализов: после тяжелейшей лихорадки гемоглобин рухнул куда-то в район плинтуса, плюс жесточайшая постинфекционная интоксикация.
Итак, Елена, включай мозги. Что мы имеем в арсенале? А имеем мы полное отсутствие достижений современной фармакологии. Ни тебе капельниц с физраствором для детокса, ни препаратов железа, ни инъекций витаминов. Медицина первой половины девятнадцатого века — это во многом кровопускания, пиявки, касторка да сомнительные порошки. Спасибо, обойдусь. Значит, будем выкручиваться тем, что можно найти на кухне состоятельного петербургского дома.
Перво-наперво — вымыть токсины. Для этого нужно пить так, словно я верблюд перед долгим переходом через Сахару. И не только воду или этот хвалёный наваристый бульон, от которого поджелудочная забьётся в истерике. Мне нужен ударный витамин С. Клюква, брусника, шиповник! В России этого добра всегда хватало с лихвой. Закажу себе морсов: кислых, крепких, без сахара. Пусть несут кувшинами.
Дальше — анемия. Белым куриным мясом и супчиком гемоглобин со дна не поднимешь. Мне нужно нормальное, легкоусвояемое животное железо. Судя по худому телосложению Капочки, ей тоже. Хотя, может, это генетика. Я-то всегда худая была. Так... Телячья печень, недожаренный кусок говядины с соком, может быть, гранаты, если их вообще завозят в Петербург. И, пожалуй, бокал хорошего красного сухого вина или кагора в день для стимуляции кроветворения лишним не будет. А то ишь, разбавленное... Как же. Таким лекарством только Бобика дразнить. Скажу Капе, что организм после болезни сам требует странного, у него свои причуды.
И, наконец, кардио. Нужно разогнать кровь, чтобы не рухнуть в обморок прямо на руки государю императору, едва меня затянут в корсет. А то, что так и будет, я уже не сомневалась. В той, прежней жизни я читала каждую свободную минуту, и особенно мне нравились исторические любовные романы про попаданок. Там обязательно тётки, переместившиеся в тела юных дев, страдали от этого пыточного приспособления, описывая его как изощрённый инструмент инквизиции. Что ж, теперь пришла моя очередь испытать всё это на собственных рёбрах.
Чтобы не задохнуться в первый же час бала, нужно хотя бы минимально разработать лёгкие. Начну с суставной гимнастики и глубоких дыхательных упражнений, чтобы убрать застой в нижних долях. Никто этого не увидит под одеялом. Главное — делать всё плавно.
Я осторожно потянулась, прислушиваясь к скрипу собственных суставов. М-дя, «юная дева» из меня сейчас так себе, скорее залежавшийся экспонат анатомического музея. Но ничего, Леночка, где наша не пропадала. Мы ещё покажем этому девятнадцатому веку, на что способна современная медицина в сочетании с женским упрямством.
Глубоко вздохнув, я старалась расправить лёгкие до самого предела и почувствовала, как в висках застучала кровь. Больно, но правильно. Это жизнь возвращается в тело Софьи. Теперь осталось дождаться Капу и начать свою маленькую диетическую революцию. Стейк с кровью и ведро клюквы — вот мой план на ближайшие три дня. А там посмотрим...
Где-то за дверью послышалось торопливое шуршание юбок. Сестра возвращалась. Пора было приступать к лечению по моей собственной методике.
Глава 5
Дверь распахнулась, впуская в душную спальню сестру и резкий, шибающий в нос запах уксуса. Капитолина держала в руках плоскую фаянсовую плошку, всем своим видом изображая великомученицу, несущую крест.
— Ох, Сонечка, до чего же нынче лекари пошли жадные! — с порога завела она, брезгливо морща нос. — Господин Вебер толком ничего не сказал, буркнул два слова, а запросил, словно за подробное предписание. Велел камфорным маслом грудь и спину растирать, чтобы остатки кашля окончательно выгнать. Ну, ничего-ничего. Сейчас ещё компресс сделаем, и совсем хорошо будет.
Смердящий дух от плошки мгновенно прояснил моё сознание, вызвав приступ тошноты. Терпеть этот кошмар не было никаких сил.
— Капа, вылей это, — голос прозвучал на удивление твёрдо. — И створку распахни. Дышать совершенно нечем.
Сестра застыла посреди комнаты, хлопая ресницами. Плошка в её руках опасно дрогнула, расплескав пару капель вонючей жидкости на ковёр. В глазах Капитолины отразился неподдельный ужас, смешанный с недоумением.
— Как — вылей? Зачем это створку? Сонечка, окстись! Студить больную? Доктор строго-настрого запретил сквозняки! От холодного воздуха лихорадка может вернуться, и тогда уже никакие припарки не помогут. Ты просто не в себе от слабости, душенька.
Приподнявшись на локтях, я вперила в родственницу тяжёлый взгляд.
— Доктор поговорил и уехал, а лежать в этом склепе мне. Воздух застоялся. Это не лечение, а самое настоящее медленное удушение. И если я в ближайшее время нормально не поем, то преставлюсь вовсе не от инфлюэнцы, а от истощения сил.
Капа ахнула, прижав свободную руку к груди, словно защищаясь от кощунственных слов.
— Какая еда, голубушка?! Тебе бульончик жиденький прописан, чтобы нутро не обременять! Какие могут быть мысли о трапезе, когда ты едва дышишь?
— Мне нужен кусок мяса. Настоящего мяса. Хороший ломоть жареной говядины.
В этот самый момент за спиной окончательно растерявшейся родственницы выросла монументальная фигура. Тихо, стараясь не скрипеть половицами, в комнату протиснулась служанка. В огромных руках, способных, кажется, подковать лошадь без молота, она бережно, словно хрустальную вазу, несла таз с водой, а под мышкой стопку чистых льняных полотенец.
Взгляд задержался на ней сам собой. Громадная женщина, настоящий гренадёр в юбке, она резко выделялась среди изящной обстановки: слишком высокая, массивная, с крупными, почти мужскими чертами, словно высеченными топором. Если присмотреться, над верхней губой отчётливо пробивался тёмный пушок, который злые языки точно назвали бы усами. За годы работы в медицине я насмотрелась на всяких грымз-санитарок, чья пугающая внешность обычно полностью соответствовала их скверному жёлчному нраву. Но здесь был совершенно иной случай. Из-под нависших бровей на меня смотрели поразительно добрые, по-собачьи преданные и очень тревожные глаза. Внешность, как у самки тролля, а внутри существо абсолютно безобидное.
Глафира. Имя всплыло в памяти само собой, принося с собой ощущение чего-то надёжного.
— Вот, матушка-графиня, водицы свежей принесла, — пробасила она негромко. — И полотенца сухие, чистые.
Услышав голос горничной, моя новообретённая сестра обернулась и, не изменяя своему наставительному тону, распорядилась:
— Глафира! Поставь таз и иди на кухню. Принеси тёплого бульона, да скажи поварихе, чтоб процедила получше, ни капли жира не оставила!
Решение созрело мгновенно. Пока Капа металась между догмами доктора Вебера и своим страхом перед «бунтом» больной нужно было брать инициативу в свои руки. Деликатничать времени не было: тело требовало ресурсов для восстановления. Надо срочно вербовать первого союзника.
— Глаша, милая, — тон смягчился сам собой. Наверняка прежняя Софья не допускала подобных нежностей, раз даже Капа звала прислугу полным строгим именем — Глафирой. — Подай-ка мне кусок мяса получше. И клюквы тёплой наболтай погуще. Сделаешь?
Горничная замерла. Вода в тазу булькнула. На широком простоватом лице отразилась крайняя степень растерянности от такого ласкового барского обращения, но уже в следующую секунду она истово закивала, выражая полнейшую готовность хоть сейчас на кухню бежать, хоть в огонь прыгать.
— Софья! — взвизгнула Капа, едва не выронив свой уксус. — Ты уморить себя вздумала?! Какое мясо?! Ещё заворота кишок нам не хватало для полного счастья! Доктор ясно сказал: бульон!
