— И бывший капитан, а ныне рядовой Николай Раевский отправится на Кавказ в составе вашего конвоя. К новому месту несения службы. Полагаю, в дороге у него будет достаточно времени, чтобы поразмыслить над тем, как надлежит вести себя офицеру и родственнику. Свободны, графиня. Желаю вам счастливого пути.
Глава 18
Выходя из дворца, я всё ещё ощущала на плечах невидимую тяжесть монаршей воли. Мусаил, получив приказ, отправился на Кавказ сразу же, буквально от дверей кабинета. А мне государь дал на сборы ровно неделю. Семь дней на то, чтобы собрать чемоданы, оставить столичный блеск и отправиться на край империи.
В особняк я ехала в состоянии лёгкого оцепенения. Но стоило мне переступить порог нашей гостиной, как вся имперская торжественность мгновенно выветрилась.
Воздух в комнате густо пах валериановыми каплями, мятой и ещё каким-то горьким аптекарским зельем. В центре этого медицинского амбре, глубоко в кресле восседала Капа. Поверх её причёски было туго повязано большое, на полголовы, мокрое полотенце. Делая сестру похожей на раненого бойца, только что вернувшегося с Бородинского поля. Возле неё, словно почётный караул, застыли Глафира с Архипом Ивановичем.
Завидев меня, эта «тяжелораненая на всю голову» со стоном взметнулась с кресла. Полотенце слегка сползло набекрень.
— Ну что?! — заломила она руки с таким неподдельным трагизмом, что позавидовала бы любая прима императорского театра. — В монастырь или в ссылку? Ах, моя бедная, несчастная сестрица! Я поеду за тобой везде, так и знай! Надеюсь, ты вела себя благоразумно и держала свой острый язык за зубами?
Я со вздохом опустилась на ближайший стул, стянула перчатки и медленно, затягивая паузу по-Станиславскому, положила их на кружевную скатерть.
— Монастырь... Бог с тобой, Капа. Лучше бы уж в ссылку. Как вспомню его прожигающие глаза, до сих пор колени трясутся.
Капа судорожным жестом стянула с головы свой тюрбан и впилась в меня округлившимися глазами.
— Кого? Николая Павловича глаза?! Ах, бедная моя, бедная... Как я тебя понимаю! Так куда? Не томи, Христа ради! В Сибирь?
— Нет, Капа. Дахшакова глаза... А еду я замуж. На юг, — я устало потёрла рукой лоб. — Государь повелел нам вступить в брак с князем. Через неделю направляюсь на Кавказ, к месту службы мужа. Помнишь те бумаги в сейфе, неоформленную грамоту? Так вот, это моё приданое. Император распорядился.
Сестрица ошеломлённо открыла рот, закрыла, присела рядом, а потом неожиданно громко икнула на всю гостиную.
— Боже... Мне нужно воды. Срочно.
Глаша было метнулась к стоявшему на столике графину, но сестра замахала на неё руками.
— Нет! Стой, не надо воды! Наливку неси, вишнёвую, иначе меня прямо сейчас удар хватит!
Глафира недовольно поджала губы, смерила Капу строгим взглядом, но всё же достала из буфета пузатую бутыль с рубиновой жидкостью. Капитолина дрожащими руками налила себе полный стакан. Выпила залпом, зажмурилась, выдохнула и тут же потянулась наливать снова.
Тут уж служанка не выдержала. Она решительным движением отодвинула настойку подальше.
— Вы, барышня, на наливочку-то шибко не налегайте, крепкая она, — пробасила Глафира своим низким голосом. — Не ровён час, опять худо станет, как в прошлый раз. Я вас опосля по нужникам таскать на себе не нанималась.
Капа, у которой по щекам уже от первого стакана разлился пятнистый румянец, вскинула на неё чуть осоловевший, но полный возмущения взгляд:
— Молчи, башня вавилонская! Ишь она, вздумала меня попрекать! Наливай ещё, кому сказано! Один раз всего было! И то лишь потому, что эта змея толстопятая... Олька! Кобылица престарелая, сестра графини Александры Забельской, меня в Летнем саду при кавалере селёдкой обозвала! Как было не распереживаться?
Сестра всхлипнула, приложив руку к груди, и перевела на меня абсолютно потрясённый взгляд, а потом с грохотом хлопнула ладонями по столу.
— Божечки! Сонечка, так что же это делается-то... — её голос предательски задрожал. — Я же тебе из-за твоих хворей и арестов самое главное забыла рассказать! Совсем потерялась в днях с этими событиями. Дочка-то у Забельских, дурочка молоденькая, с каким-то мазилой-художником сбежала! А должна была замуж выйти по прямому указу императора за князя кавказского. И знаешь, что удумали? Так Александру Андреевну, мать её, вместо этой беглянки и отправили под венец!
Эта гурманка, решившая устроить себе расслабон среди бела дня, шмыгнула носом, губы затряслись. И вдруг прима трагикомедии разразилась горькими пьяными слезами, размазывая их по лицу.
— Господи-и-и... А я ещё злорадствовала над ними! Радовалась, что они в эдакое дикое место поехали, к туземцам горным! Вот правду говорят: Бог не Тимошка, видит немножко-о-о... — завыла Капитолина, утираясь кружевным платком. — Это ж я своими злорадными мыслями кару небесную на нашу семью наслала! Это из-за меня теперь на Кавказ!
Она с рыданием снова придвинула к себе спасительную бутылку наливки, но моё терпение лопнуло. Я решительно отобрала у неё алкоголь.
— Так! Хватит прикладываться и устраивать мне здесь трагедию! — твёрдо сказала я, ставя бутыль вне пределов досягаемости. — Говори толком и по порядку. При чём тут толстопятая кобылица. И кто, чёрт возьми, такая эта Забельская, которая поехала жениться вместо собственной дочери?!
Капитолина подпёрла кулаком подбородок. Лицо от наливки и слёз раскраснелось, как маков цвет, а кончик носа совершенно уморительно подрагивал при каждом шмыганье. Она посмотрела на меня с таким глубоким укором, словно перед ней стояла не графиня Раевская, а неразумная сиротинушка.
— Вот как тебя замуж отдавать, а? Ты же не только себя не помнишь, ты вообще — Капа снова громко икнула и покрутила тонким пальцем у виска. — Странненькая ты, Сонечка! И когда уже ум к тебе вернётся? Это же просто невозможно переживать нормальному человеку! Бедная... бедная моя сестра! Да что же за судьбинушка у неё такая окаянная! Как же сердечко-то моё рвётся, на тебя глядючи!
С этими словами сестрица снова сорвалась в рыдания. Достав из глубин корсажа свежий платок, трубным гласом, достойным полкового горниста, высморкалась в него.
— И даже не упрашивай! — вдруг рявкнула она, грозно сверкнув глазами. — Остаться здесь?! Ни за что! С тобой поеду!
— Так! — прикрикнула я, перекрывая этот концерт. — Хватит устраивать пьяный балаган и завывания! Ещё раз — медленно, для тех, кто всё забыл, напомни, что там стряслось у этих Забельских?
Капа тут же прижала ладонь ко рту и замерла, уставившись на меня с видом глубоко оскорбленной невинности. Секунду она молча пережёвывала обиду, а потом выпрямилась на стуле:
— Кричишь на сестру... Да? Боже мой! Я всю жизнь только для неё всё, а она...
— Капа, хватит. Говори, — уже чуть спокойнее повторила я, сложив руки на груди.
Поняв, что сцена «умирающей лебеди» больше не производит должного эффекта, сестра мгновенно переменилась в лице. Она смахнула ладонью уже несуществующие слёзы и заговорила совершенно буднично:
— Так это я же и говорю: Александра — подруга твоя заклятая. Тоже вдова, муж-то её помер бог весть когда. Вот государь и проявил милость — решил выдать их юную красавицу-дочь за молодого горского князя, чтобы укрепить, так сказать, союзы и границы Империи. А девчонка фортель выкинула! Сбежала прямо из-под венца с учителем живописи, которого ей для обучения наняли. Кумушки в салонах вовсю болтают, что он Марию ещё до свадьбы обрюхатил! До твоего скандала с дуэлью эта новость в столице вообще не умолкала, с каждым днём новыми подробностями обрастая.
Я невольно усмехнулась. Сплетни в девятнадцатом веке плодились похлеще, чем в соцсетях.
— Так вот... государь так осерчал на этот срам, — продолжила Капа, — что велел мамаше — самой Александре Забельской — идти замуж за того горца! И отправил с глаз долой жить прямо к нему в аул. Девица-то в итоге выскочила за своего мазилу, он хоть и бедный, а всё же дворянином оказался. А вот Ольга, это старшая сестра графини, на всех углах бахвалилась! Мол, у Сашеньки теперь муж молодой, гордый, и живёт она вовсе не в грязной мазанке, а во дворце. Из золотой посуды ест, восточные сладости дегустирует. И вообще — у неё там ванная из чистого золота и клозет с бриллиантами! Князь, дескать, богат несметно, взгляда с жены не сводит и каждый день на разных конях катает: то на белом, то на вороном, то в яблоках... И страсть у них там такая кипит, искры до гор летят, несмотря на то, что графиня намного старше мужа!
Капа сделала паузу, шумно перевела дух и заговорила ещё злее:
— А теперь и кабаница эта, Ольга Андреевна, туда же уехала! Сказала: сестра-княгиня ей там тоже партию сыскала. И не абы кого, а самого что ни на есть принца арабского! Который ради неё, представляешь, всех своих жён из гарема распустил, сидит теперь в своём пустынном дворце, вздыхает и круглые сутки на портрет Ольги Андреевны любуется!
Она замолчала, яростно прищурив глаза. Было видно, что с этой Ольгой у Капитолины давняя и весьма кровопролитная война.
— Дурдом какой-то... — пробормотала я, потирая виски от таких новостей. — Цирк уехал, клоуны остались.
— Истину тебе говорю, дурдом по ней плачет! — тут же подхватила воодушевлённая Капа. — Где это видано — приличную женщину, меня, то есть, селёдкой сушёной постоянно обзывать? А сама же на одном стуле уместиться не может! Шаг пройдёт — и уже свистит: натужно так, как самовар нечищеный. Щёки вон со спины видать, и никакие букли по бокам их скрыть не могут! Это она просто моей фигуре завидует. И тому, что я моложе её! Ох, и язва, слониха эта... — разошлась Капа, снова натягивая полотенце.
Я выразительно подняла руку, прерывая этот словесный поток.
— Всё. На сегодня разговоры окончены, я хочу отдохнуть. У нас ровно неделя на то, чтобы собрать вещи и уладить столичные дела.
— Но я тебе ещё не всё рассказала! — капризно протянула сестра, надув губы и всем своим видом изображая глубочайшую обиду.
— Капа, — проникновенно вздохнула я. — Впереди очень долгая дорога. Три недели, а то и четыре будем трястись в экипаже. Наговоримся до одури, уж поверь. Кстати!
Выдерживая театральную паузу, я наблюдала, как сестра замерла в ожидании.
— Сопровождать нас будет конвой. И Николай Раевский. Император разжаловал его и отправляет рядовым на Кавказ искупать вину.
Капа распахнула свои заплаканные глаза так широко, что казалось, они сейчас выпадут из орбит.
— Ох... — только и выдохнула она, мгновенно растеряв весь свой мелодраматический пыл. — Как же так? Он ведь, по сути, совсем неплохой человек!
У меня прямо-таки на кончике языка вертелось ехидно выложить ей всё. Рассказать, как я подслушала прелестный разговорчик, в котором Александр подбивал этого «неплохого человека» Николая жениться на моей впечатлительной сестрице. Но, глядя на её раскрасневшееся лицо и искреннее сострадание к разжалованному офицеру, я снова почему-то прикусила язык. Промолчала. Очевидно, время для таких откровений ещё не пришло.
Глава 19
Молча покачав головой, я оставила сестру переваривать новости и направилась из гостиной к себе в покои. Глафира тяжёлой поступью шагала следом, сокрушённо вздыхая.
Я зашла в спальню и устало присела на край постели, глядя на воинственную позу Глаши. Горничная выглядела так, будто готова была прямо сейчас лично разогнать всю кавказскую армию одним лишь ухватом.
— Ох, матушка-графиня… Беда-то какая! Как же жить-то теперь на белом свете будем? О, Господи, Царица Небесная, это ж надо такому случиться! Вы меня, Софья Алексеевна, с собой непременно берите! Я вас там, в чужих краях, никому в обиду не дам. Знамо ли дело, с солдатами ехать на самый край земли? А абреки эти злые? Люди сказывают, они ж там из-под каждого куста выглядывают, да только и думают, как бы барышню какую благородную умыкнуть и в горы утащить!
— Возьму, Глаша, непременно возьму, — тепло улыбнулась я. — Куда же я без тебя? Кто меня от черкесских набегов оборонять будет? Ступай-ка к Дуне, вели горячего чаю подать, да и сами отдыхайте.
Только теперь я заметила, как за окнами сгустились сумерки. Казалось, с возвращения от государя прошло совсем немного времени, а между тем на Петербург уже опустилась ночь.
Успокоенная служанка удалилась, а я осталась одна, вовсю крутя в голове насущные мысли. Надо отдохнуть и хорошенько подумать, что обязательно взять с собой. Не хватать в панике что попало, а выбрать самое нужное — то, что действительно может пригодиться. Ведь я-то, в отличие от остальных, прекрасно понимала: там, куда мы едем, всё будет кардинально отличаться от привычного и любимого мною курорта. Да что там говорить… Спасибо школьной экскурсии по городу и прекрасному экскурсоводу, живописно описавшему зарождение города. Теперь я вспоминала: в этом времени пока и самого города-то нет! Никаких ухоженных парков с Нарзанной галереей, лечебных терренкуров и уютных санаториев. В тридцать седьмом году Кисловодск — это суровый военный форпост, обнесённый рвом. Дикий край, где вместо изящных променадов — казачьи разъезды.
А значит, шелка и кружева мадам Леклер поедут в сундуках мёртвым грузом. Мне нужны другие вещи. Тёплые, прочные, удобные.
Прежде чем бросаться к платяным шкафам, стоило заглянуть в самые укромные уголки прежней хозяйки этого тела. Если уж Софья Раевская так обожала шитьё и моделирование, у неё просто обязаны быть тайники. Поднявшись с постели, я зажгла свечу и подошла к изящному дамскому секретеру в углу спальни. С волнением потянула на себя ящичек. Там обнаружилась резная шкатулка, а за ней пухлая папка. Развязав тесёмки, я искренне ахнула. Эскизы! Десятки набросков платьев, рединготов*, удивительно толковых и подробных. А ведь прежняя Софья и правда обладала талантом и отличным вкусом! Мои руки, привыкшие перекраивать и шить вещи в прошлой жизни, так и зачесались в предвкушении. Наброски немедленно отправились в стопку «берем с собой».
Следом аккуратно открыла шкатулку. Потускневшее серебро, пара бархатных футляров с украшениями и перевязанная лентой стопка писем. Почерк был размашистым, мужским. Я осторожно вытянула верхнее послание, сложенное в несколько раз, и пробежала глазами по строчкам:
«Прости меня, Душа моя, что не мог дать тебе того, чего ты хотела. Надеюсь, ты уже не серчаешь на меня за это. А Подарок, о котором ты мечтаешь, уже идёт из Европы. Наберись терпения, моя голубка. Как же мне хочется, чтобы ты улыбалась и была счастлива.».Я замерла, перечитывая эти трогательные слова. В груди шевельнулось странное двоякое чувство. О чём покойный муж просил прощения у своей молодой жены? И что за таинственный европейский подарок она так ждала? Любопытство жгло невыносимо, пальцы так и тянулись развернуть следующее письмо, чтобы понять смысл этой тайны. Но я вовремя одёрнула себя. Не сейчас. На улице ночь, а у меня впереди сумасшедшая неделя. Не время рассиживаться над семейными архивами. Я подошла к кровати и решительно сунула всю пачку писем под подушку. Возьму с собой. Главное — не забыть. Три недели будем трястись в экипаже — вот там и почитаю на досуге.
Остаток недели пролетел в сумасшедшем вихре сборов. Проведя небольшую ревизию, я велела взять с собой всё, что может понадобиться мне для обновления туалетов: добротные отрезы шёлка и бархата, кружева, тесьму и хорошую пряжу с нитями. Из слуг я распорядилась брать только Глашу да горничную Дуню с её золотыми руками. Навыки шитья этой девушки теперь ох как пригодятся! Капа, разумеется, паковала свои серые платья и шляпки в соседней комнате. А вот невозмутимого Архипа Иваныча я решила оставить в Петербурге за главного — верный человек должен блюсти особняк на Мойке.
Но самым приятным и важным делом этих дней стал мой визит в Дворянский опекунский совет. К Александру правосудие оказалось сурово: за дуэль, едва оправившись от ранения, он на полгода отправлялся прямиком в казематы Петропавловской крепости. А затем уедет к себе на Псковщину. Но что радовало меня куда больше: даже когда ему стукнет тридцать, он не получит свои земли и деньги в личное пользование. Опекунский совет выделил ему лишь самое скромное, почти нищенское ежемесячное содержание — ровно столько, чтобы благородный дворянин не помер от голода.
Свои же дела я уладила быстро: встретилась с надёжным поверенным, подписала все нужные бумаги. Теперь доходы от моих петербургских домов и наследства будут аккуратно переводиться в векселя и исправно доставляться почтой вслед за мной прямо на дикий Кавказ.
И вот настало утро отъезда. Внутренний двор особняка на Мойке гудел и казался непривычно тесным. По приказу императора нас сопровождал конвой: несколько хмурых конных жандармов уже выстроились у ворот, лениво переговариваясь и следя за суетой.
Для такого путешествия одного экипажа, разумеется, не хватило. В большую дорожную карету, усиленную крепкими рессорами, суетливо грузилась Капа. Сестрица усаживалась на бархатные подушки, мёртвой хваткой вцепившись в круглую картонку с любимой французской шляпкой, словно этот кусок фетра мог спасти её от чеченских пуль в горах.
Следом стояла крытая повозка для прислуги и основного багажа. Глаша, пыхтя и недовольно причитая, надёжно перевязывала сундуки, пока Дуня укладывала наверх последние кожаные саквояжи. Чуть в стороне, стараясь держаться в тени конвойных лошадей, ожидал Николай Раевский — уже без офицерских эполет, в простой солдатской шинели. Ему, привыкшему к барским экипажам, предстояло проделать этот бесконечный путь на жесткой казённой телеге сопровождения. Жандармы как раз заканчивали увязывать брезент поверх своего багажа и мешков с овсом, то и дело бросая на притихшего барина равнодушные взгляды.
Я поправила дорожный плащ и бросила последний взгляд на строгий фасад своего особняка, отражающийся в серых водах Мойки. Стоящий на крыльце Архип Иванович низко, с достоинством поклонился.
— Ну, с Богом, — тихо сказала я сама себе и шагнула на подножку кареты.
Дверца глухо захлопнулась, кучер громко свистнул, и экипаж, скрипнув, мягко тронулся с места. Копыта застучали по мостовой. Впереди нас ждали три долгие недели пути и дикие горные края. Хотя для кого-то они казались пугающими и чужими, для меня они были самыми родными. Вот только я сильно сомневалась, что смогу с ходу узнать в этих суровых, неспокойных рубежах девятнадцатого века свой любимый Кисловодск.
*** Редингот— длинное приталенное пальто с застёжкой спереди, первоначально предназначенное для верховой езды, позднее ставшее распространённой мужской и женской верхней одеждой.
Глава 20
Дни слились в одну бесконечную ленту пыльных трактов и скрипа рессор. Чопорный, продрогший Петербург остался далеко позади, уступив место сначала шумной, суетливой Москве, а затем — сочным зелёным угодьям южных губерний. А потом перед нами раскинулись Донские степи — бескрайнее море травы, над которым с утра до вечера висело густое горячее марево.
Дорожная рутина быстро выработала свой изматывающий ритм. Самым тяжёлым испытанием стали почтовые станции, где мы останавливались для смены лошадей и редких ночёвок. Обычно это были приземистые бревенчатые строения, насквозь пропахшие кислой капустой, дёгтем и затхлой сыростью. Стоило нашему экипажу вкатиться во двор, как станционные смотрители торопливо выбегали на крыльцо, кланяясь в пояс: их пугала не столько моя дорогая карета, сколько васильковые мундиры нашего сопровождения.
Ночёвки почти не приносили желанного отдыха. Кровати на станциях часто оказывались просто скрипящими досками, постельное бельё — отсыревшим, а за тонкими стенами до самого утра слышался храп проезжих купцов и грубая ругань ямщиков. Капа хоть и держала лицо, но дорогу переносила откровенно тяжело. Ни суетливости, ни слезливых истерик — лишь накопившееся усталое раздражение. Завернувшись в тёмную шерстяную шаль, сестра сидела на жёстких станционных стульях с безупречно прямой спиной, брезгливо отодвигая от себя тарелки сомнительной чистоты. И лишь изредка подавленно тёрла виски, жалуясь на мигрень и невыносимую дорожную тряску.
За нашим экипажем неотступно следовал конвой из двух телег. На первой, доверху груженной сундуками и накрытой плотным брезентом, ехала прислуга. Глаша, несмотря на усталость, зорко следила за возницами, чтобы те не загнали лошадей на ухабах и не растрясли добро. Рядом с ней молчаливым стражем сидела Дуня. Девушка стоически охраняла кожаные саквояжи с нашими лучшими шелками и французскими нитками, вцепившись в них так, словно это была государственная казна. Обе напрочь отказывались оставлять поклажу без присмотра. Лишь когда начинался дождь, мне удавалось едва ли не приказом загнать их в карету. Не хватало ещё, чтобы преданные мне женщины простудились из-за собственного усердия.
Во второй телеге, среди дорожной поклажи, мешков с овсом и конвойной амуниции, ехал Николай. На редких остановках он держался поодаль, нахохлившись, в своей серой солдатской шинели без эполет. От былого столичного лоска не осталось и следа. Смотреть на то, как некогда блестящий офицер теперь вынужден делить скудную солдатскую кашу из одного котла с охраной, было тяжело, но я одёргивала себя. Сейчас жалость была неуместна.
На подъезде к Ставрополью воздух заметно переменился. Исчезла степная духота, дышать стало легче, а по утрам лицо обдавало резкой колкой свежестью. И вот однажды, когда полуденная дымка рассеялась, я увидела их. На горизонте, словно прорезая небо, выросли сизые величественные громады Кавказских гор со сверкающими белыми вершинами.
В груди что-то болезненно сжалось. Там, у их подножия, находился мой дом. Мой Кисловодск, где я когда-то жила и была счастлива. Но иллюзий я не строила. С каждым стуком копыт, приближавшим нас к цели, я всё отчётливее понимала: в этом суровом девятнадцатом веке меня не ждут уютные парки и привычные улицы. Впереди — лишь неспокойное пограничье, казачьи пикеты с дозорными вышками, строгие контуры военных крепостей и постоянное, висящее в воздухе напряжение кавказской окраины. Мой город придётся узнавать заново.
Экипаж тяжело скрипнул, перевалив через каменистый гребень, и начал медленный спуск в долину. Я прильнула к оконцу кареты, жадно вглядываясь в открывшийся пейзаж. Подсознательно всё ещё ждала чуда, отчаянно ища глазами светлые арки знаменитой Колоннады, ухоженные аллеи Курортного парка, ровные мощёные дорожки, по которым привыкла гулять в своей прошлой жизни.
Но чуда не случилось. Передо мной пролегала дикая, заросшая мрачным лесом теснина, над которой возвышались грозные каменные бастионы.
Жандармы довезли нашу процессию прямиком до комендатуры. Выдача Николая военному начальству проходила сухо, по-армейски быстро.
Капа, глядя в окно на серые стены крепости, тихо произнесла:
— Несправедливо всё-таки с Николаем обошлись, Соня. Упекли на край света.
— Отчего же? — я поправила платок на плечах. — Он знал, на что шёл, помогая брату.
— Да, но пока ты лежала в беспамятстве с горячкой, именно он справлялся о твоём здоровье и заставлял лекарей приходить, — покачала головой сестра. — Александр-то только о наследстве пёкся, глазами алчно блестел, а Николай... всё ж по совести поступал. Я же видела.
Я задумчиво посмотрела на бывшего родственника. Он молча стоял в стороне, ожидая своей участи. В каждом его движении по-прежнему чувствовалась безупречная выправка дворянина и кадрового военного. Никакой суетливости или страха перед будущим, лишь спокойное принятие собственной участи.
— Постойте, — велела я, открывая дверцу.
Я подошла к племяннику мужа, игнорируя недовольные взгляды конвойных.
— Николай.
