Чтобы не задохнуться в первый же час бала, нужно хотя бы минимально разработать лёгкие. Начну с суставной гимнастики и глубоких дыхательных упражнений, чтобы убрать застой в нижних долях. Никто этого не увидит под одеялом. Главное — делать всё плавно.
Я осторожно потянулась, прислушиваясь к скрипу собственных суставов. М-дя, «юная дева» из меня сейчас так себе, скорее залежавшийся экспонат анатомического музея. Но ничего, Леночка, где наша не пропадала. Мы ещё покажем этому девятнадцатому веку, на что способна современная медицина в сочетании с женским упрямством.
Глубоко вздохнув, я старалась расправить лёгкие до самого предела и почувствовала, как в висках застучала кровь. Больно, но правильно. Это жизнь возвращается в тело Софьи. Теперь осталось дождаться Капу и начать свою маленькую диетическую революцию. Стейк с кровью и ведро клюквы — вот мой план на ближайшие три дня. А там посмотрим...
Где-то за дверью послышалось торопливое шуршание юбок. Сестра возвращалась. Пора было приступать к лечению по моей собственной методике.
Глава 5
Дверь распахнулась, впуская в душную спальню сестру и резкий, шибающий в нос запах уксуса. Капитолина держала в руках плоскую фаянсовую плошку, всем своим видом изображая великомученицу, несущую крест.
— Ох, Сонечка, до чего же нынче лекари пошли жадные! — с порога завела она, брезгливо морща нос. — Господин Вебер толком ничего не сказал, буркнул два слова, а запросил, словно за подробное предписание. Велел камфорным маслом грудь и спину растирать, чтобы остатки кашля окончательно выгнать. Ну, ничего-ничего. Сейчас ещё компресс сделаем, и совсем хорошо будет.
Смердящий дух от плошки мгновенно прояснил моё сознание, вызвав приступ тошноты. Терпеть этот кошмар не было никаких сил.
— Капа, вылей это, — голос прозвучал на удивление твёрдо. — И створку распахни. Дышать совершенно нечем.
Сестра застыла посреди комнаты, хлопая ресницами. Плошка в её руках опасно дрогнула, расплескав пару капель вонючей жидкости на ковёр. В глазах Капитолины отразился неподдельный ужас, смешанный с недоумением.
— Как — вылей? Зачем это створку? Сонечка, окстись! Студить больную? Доктор строго-настрого запретил сквозняки! От холодного воздуха лихорадка может вернуться, и тогда уже никакие припарки не помогут. Ты просто не в себе от слабости, душенька.
Приподнявшись на локтях, я вперила в родственницу тяжёлый взгляд.
— Доктор поговорил и уехал, а лежать в этом склепе мне. Воздух застоялся. Это не лечение, а самое настоящее медленное удушение. И если я в ближайшее время нормально не поем, то преставлюсь вовсе не от инфлюэнцы, а от истощения сил.
Капа ахнула, прижав свободную руку к груди, словно защищаясь от кощунственных слов.
— Какая еда, голубушка?! Тебе бульончик жиденький прописан, чтобы нутро не обременять! Какие могут быть мысли о трапезе, когда ты едва дышишь?
— Мне нужен кусок мяса. Настоящего мяса. Хороший ломоть жареной говядины.
В этот самый момент за спиной окончательно растерявшейся родственницы выросла монументальная фигура. Тихо, стараясь не скрипеть половицами, в комнату протиснулась служанка. В огромных руках, способных, кажется, подковать лошадь без молота, она бережно, словно хрустальную вазу, несла таз с водой, а под мышкой стопку чистых льняных полотенец.
Взгляд задержался на ней сам собой. Громадная женщина, настоящий гренадёр в юбке, она резко выделялась среди изящной обстановки: слишком высокая, массивная, с крупными, почти мужскими чертами, словно высеченными топором. Если присмотреться, над верхней губой отчётливо пробивался тёмный пушок, который злые языки точно назвали бы усами. За годы работы в медицине я насмотрелась на всяких грымз-санитарок, чья пугающая внешность обычно полностью соответствовала их скверному жёлчному нраву. Но здесь был совершенно иной случай. Из-под нависших бровей на меня смотрели поразительно добрые, по-собачьи преданные и очень тревожные глаза. Внешность, как у самки тролля, а внутри существо абсолютно безобидное.
Глафира. Имя всплыло в памяти само собой, принося с собой ощущение чего-то надёжного.
— Вот, матушка-графиня, водицы свежей принесла, — пробасила она негромко. — И полотенца сухие, чистые.
Услышав голос горничной, моя новообретённая сестра обернулась и, не изменяя своему наставительному тону, распорядилась:
— Глафира! Поставь таз и иди на кухню. Принеси тёплого бульона, да скажи поварихе, чтоб процедила получше, ни капли жира не оставила!
Решение созрело мгновенно. Пока Капа металась между догмами доктора Вебера и своим страхом перед «бунтом» больной нужно было брать инициативу в свои руки. Деликатничать времени не было: тело требовало ресурсов для восстановления. Надо срочно вербовать первого союзника.
— Глаша, милая, — тон смягчился сам собой. Наверняка прежняя Софья не допускала подобных нежностей, раз даже Капа звала прислугу полным строгим именем — Глафирой. — Подай-ка мне кусок мяса получше. И клюквы тёплой наболтай погуще. Сделаешь?
Горничная замерла. Вода в тазу булькнула. На широком простоватом лице отразилась крайняя степень растерянности от такого ласкового барского обращения, но уже в следующую секунду она истово закивала, выражая полнейшую готовность хоть сейчас на кухню бежать, хоть в огонь прыгать.
— Софья! — взвизгнула Капа, едва не выронив свой уксус. — Ты уморить себя вздумала?! Какое мясо?! Ещё заворота кишок нам не хватало для полного счастья! Доктор ясно сказал: бульон!
Стало понятно: перегнула палку. Лобовая атака в девятнадцатом веке работает плохо, местные барыни к такому не привыкли. Пора было включать хитрость и менять тактику.
— Капочка... — Откинувшись на подушки, я нацепила на лицо самое мученическое, жалобное выражение. — Я же чувствую: чтобы быстрее подняться, нужно набираться сил. Ты сама говоришь, неделю в бреду металась. А если мне хочется есть, значит, я явно выздоравливаю. Организм требует своего.
Голос предательски задрожал — притворяться почти не пришлось. Так жалко себя стало. Глаза тут же повлажнели, наполняясь слезами.
— Ах, сестрица, так кушать хочется... И кисленького бы. Морса клюквенного или брусничного тёпленького...
Сестра сдалась. Воинственный пыл угас, уступив место растерянной, искренней заботе. Она поспешно отставила злосчастную плошку на столик.
— Хорошо, Сонечка. Действительно, что ж мы тебя голодом-то морим, — Капа суетливо поправила на мне край одеяла. — Но господин доктор строго велел не давать тяжёлую пищу. Может, супчик велеть подать? Или биточки телячьи, на пару сделанные?
— Несите всё, — милостиво выдохнула я, отводя глаза в сторону.
Повинуясь властному кивку Капитолины, Глафира бесшумной горой выплыла из спальни, следом степенно удалилась и сама сестра.
Оставшись в долгожданном одиночестве, можно было наконец-то нормально выдохнуть. Первый раунд однозначно остался за мной. Бытовые вопросы и прислугу прогнуть под себя точно получится, Глаша уже практически в кармане. А вот с этой моей внезапной родственницей дела обстоят сложнее. Кто она была для прежней Софьи? Искренняя союзница, переживающая за младшенькую, или приставленный соглядатай, блюдущий свои интересы? Об этом предстояло крепко подумать, но точно после обеда. На пустой желудок интриги не распутываются.
Взгляд медленно заскользил по комнате, изучая замысловатую золотую лепнину на потолке, шелковые обои и красное дерево мебели. Судя по обстановке, почивший супруг бедностью явно не страдал. Но почему молодая красивая женщина вышла замуж за старика? Зачем сестра с таким придыханием называет его героем? И главное: если я теперь богатая вдова, то есть ли ещё наследники, желающие урвать кусок пирога?
Всё это нужно было осторожно узнать и выведать. И обязательно — до злополучного бала.
Через некоторое время дверь снова отворилась. Первой, чеканя шаг, вошла Капитолина, всем своим видом выражая безмолвный протест и обеспокоенность. А следом показалась горничная. В руках Глафира несла широкий поднос, заставленный фарфором под серебряными крышками — кажется, такие штуки называются клошами.
Поставив свою ношу на тумбу, великанша подошла к кровати. Практически без видимых усилий, словно пушинку, она приподняла меня за плечи, ловко взбила и подоткнула под спину подушки. Затем принесла специальный кроватный столик на коротких резных ножках, установила его поверх одеяла и водрузила сверху тарелки.
Стоило только приподнять крышки, как по комнате поплыл умопомрачительный аромат настоящей еды. В глубокой суповой чашке дымился наваристый бульон с крупным куском нежной отварной говядины. На соседнем блюде обнаружились румяные телячьи биточки, утопающие в нежном картофельном пюре под густой грибной подливой, и кувшин с рубиновым клюквенным морсом.
От пряного мясного аромата желудок свело в судороге, и сохранить достойный вид оказалось непосильной задачей. Рука сама схватила серебряную ложку, и, забыв о приличиях, я принялась торопливо, обжигаясь, хлебать суп. Тепло моментально разлилось по пищеводу, пробуждая в ослабевшем теле искры энергии.
Капа наблюдала за этой сценой с неподдельным ужасом, словно я на её глазах поедала младенцев. Глафира же стояла чуть поодаль, сложив свои большие руки на животе, и смотрела с искренней жалостью.
— Барыня Софья Алексеевна... — низкий голос горничной неожиданно дрогнул и завибрировал от волнения. Она перевела растерянный взгляд на Капитолину, потом снова на меня. — Не торопитесь вы так, подавитесь. Господин доктор ведь...
— Господин доктор не голоден, в отличие от меня, — отрезала я, не давая сестре опомниться и вставить слово. Горячий бульон определённо придал голосу нужную звонкость. — Сестрица, не стой над душой, убери ты подальше свою плошку с уксусом, от него только мигрень разыгрывается. А ты, Глаша, открывай окно. Впускай свежий воздух. И это не просьба, а распоряжение хозяйки дома.
В комнате повисла долгая пауза. Сестра судорожно набрала в грудь побольше воздуха, явно собираясь выдать новую порцию протестов о вреде сквозняков, но Глафира вдруг, словно кивнув каким-то своим внутренним мыслям, развернулась и беспрекословно двинулась к окну. Добротные дубовые створки поддались её рукам с такой лёгкостью, словно были сделаны из тонкого картона.
В душную спальню ворвался прохладный влажный воздух весеннего Петербурга, пахнущий талым снегом и близкой Невой. Он мгновенно разогнал застоявшийся дух болезни и кислятины. Прикрыв глаза, я сделала первый по-настоящему глубокий вдох за всё это время. Внутри крепла спокойная, твёрдая уверенность: ничего, прорвёмся.
Глава 6
Обед закончился так быстро, что стало даже неловко. Ложка со звоном опустилась на опустевшую тарелку, где не осталось ни капли грибной подливы. Глафира, уловив брошенный с сожалением взгляд, тотчас плеснула в хрустальный стакан клюквенного морса.
Оконные рамы к этому времени уже прикрыли, оставив лишь узкую щёлку. С улицы тянуло свежестью, и в комнате стало на удивление уютно. Желудок довольно заурчал, переваривая говядину. Организм, получив наконец что-то питательное, воспрянул и немедленно напомнил обо всех остальных своих нуждах.
И прежде всего — о весьма прозаической.
Осторожно поёрзав, покосилась на Капитолину. Та сидела в кресле возле кровати, теребила в руках кружевной платочек и наблюдала за мной с таким напряжённым вниманием, будто я могла в любую минуту снова впасть в горячечный бред или, чего доброго, потребовать жареного поросёнка.
— Капочка... — голос прозвучал как можно непринуждённее. — Кажется, сил уже достаточно для одного маленького путешествия.
— Какого ещё путешествия? — тут же насторожилась сестра, выпрямляя спину.
Я смущённо кашлянула.
— До... уборной.
Несколько секунд Капа смотрела совершенно непонимающе, а затем тихо пробормотала:
— Господи, Соня! Так что же ты молчала? Глаша, живо!
Из соседней комнаты был принесён деревянный стул с высокой резной спинкой и резными подлокотниками. Лишь когда Глафира деловито откинула крышку сиденья, обнажив спрятанную внутри фарфоровую чашу, стало понятно его истинное назначение.
Горшок. Точнее, кресло-туалет.
Судя по непроницаемому лицу Капы, подобная процедура не содержала в себе решительно ничего предосудительного. А вот к моим щекам внезапно прилил жар.
— Все болящие после горячки слабы, — мягко сказала сестра, неправильно истолковав смущение, и тактично отошла к окну. — Здесь нечего стыдиться.
Пришлось мысленно признать её правоту. С профессиональной точки зрения медика момент был абсолютно нормальным: душа находилась в этом времени, и слабое, измученное болезнью тело требовало ухода. Глаша действовала привычно грубовато, но на редкость надёжно. Сильные руки горничной легко приподняли, помогли перебраться на сиденье и заботливо укутали плечи тёплой шерстяной шалью.
Когда всё закончилось и голова коснулась прохладных подушек, навалилась совершенно невероятная усталость. Сердце колотилось, а на лбу снова выступила испарина. Словно состоялось не маленькое перемещение по спальне, а пеший марш-бросок до самой Москвы.
— Боже мой, — сорвался с губ тихий стон, а глаза закрылись сами собой. — Как же тяжело быть беспомощной.
И тут Глафира неожиданно погладила меня по плечу. Её ладонь была огромной, жёсткой от работы, но само прикосновение оказалось настолько осторожным, простым и человечески добрым, что у меня внезапно защипало в носу.
— Ничего, матушка-графиня, — пророкотала она. — Поправитесь. Вон как за мясо-то взялись, значит, жизнь обратно просится.
Приоткрыв глаза, я посмотрела снизу вверх на эту монументальную женщину.
— Глаша, а нельзя ли мне ещё и помыться? — просьба прозвучала почти жалобно. — Чувствую себя так, будто неделю держали плотно завёрнутой в нестираное одеяло. Кожа зудит, сил никаких нет.
Капитолина, к тому моменту вернувшись на свой пост у кровати, тут же замахала руками, всем своим видом выражая крайнюю степень возмущения.
— Нет, никак нельзя! Даже не проси! Доктор строго-настрого запретил. Только обтирание камфорным спиртом да водой. Если завтра встанешь на ноги и жар не вернётся, так и ванну можно будет наладить, а сегодня — ни-ни!
Упоминание доктора Вебера заставило поморщиться. Но воевать с этой малахольной сейчас не было ни желания, ни сил. После короткого препирательства мы с сестрой всё же сошлись на компромиссе. Было решено устроить омовение прямо в спальне.
Глафира споро вынесла кресло-туалет, наглухо закрыла окно, а затем принялась таскать кувшины с горячей водой. Вскоре на столике выстроилась целая батарея медных тазов, появилась новая стопка тёплых полотенец и кусок дорогого цветочного мыла, запах которого окончательно вытеснил из комнаты опостылевший дух уксуса.
Подложив под меня полотенца и вощёную ткань, горничная помогла сесть и принялась осторожно обмывать прямо в постели. Тёплая вода, касаясь кожи, приносила неимоверное облегчение. Пока Глаша бережно, но тщательно проходилась намыленной морской губкой по рукам и плечам, смывая липкий пот болезни, тело понемногу расслаблялось. Напряжение в мышцах спадало. Капитолина сидела рядом, подавая полотенца, и выражение её лица наконец-то утратило трагичность. Наступил тот самый идеальный, умиротворённый момент тишины. А когда служанка начала осторожно расчёсывать спутанные волосы, я получила возможность спокойно оглядеть комнату. Взгляд скользнул по портьерам, резному шкафу и вдруг остановился. На противоположной стене висел поясной портрет мужчины.
Седой. С суровым властным лицом. Внимательный взгляд светлых глаз, тонкие, плотно сжатые губы. На тёмном мундире, ворот которого жёстко подпирал подбородок, ярко поблёскивали ордена и звёзды. Значит, это и есть покойный муж. Граф-герой. Я задумчиво почесала переносицу, чувствуя, как внутри зарождается план. Самое время забросить удочку.
— Странно, — произнесла я тихо, словно размышляя вслух. — Лицо кажется таким знакомым до каждой чёрточки а вот имя никак не вспоминается.
Капитолина вздрогнула, выронив свой неизменный платочек. В её глазах мелькнул настоящий испуг.
Я поспешила добавить, старательно изображая растерянность:
— Знаешь, после болезни в голове всё будто в тумане.
Сестра заметно выдохнула, успокаиваясь, и горестно охнула, прижимая руки к груди.
— Ох, бедная ты моя головушка! Это всё жар, Сонечка, всё он, прокля?тый. Как же можно забыть? Сергей Александрович — истинный сын Отечества! Весь Петербург тогда оплакивал... Герой Отечественной войны, участник Бородина и взятия Парижа, а потом, уже на склоне лет, вновь отличился при усмирении Польши. Он ведь за государя кровь пролил под Варшавой, тяжёлую рану получил, от неё спустя годы и угас. На шестьдесят пятом году Господь его призвал. Генерал от инфантерии* граф Раевский был человеком старой закалки, таких теперь почти не осталось. Вы ведь и пожили-то вместе всего пять лет... А как Николай Павлович его ценил! Его Величество до конца преданности не забыл. Сам приезжал проститься. На смертном одре руку ему жал и обещал, что тебя, вдову его верную, своей милостью не оставит.
В голове немедленно заработал калькулятор. Так, если нынешнему телу тридцать, значит, замуж Софья вышла в двадцать пять. А мужу на тот момент было под шестьдесят. Неравный брак — классика жанра. Интересно, какие между ними были отношения? Уважение, сухой расчёт, принуждение?
И главное — дети. Есть ли они?
Взгляд снова остановился на одиноком портрете генерала. В доме стояла абсолютная тишина. Никакого отдалённого топота маленьких ножек, ни звонких голосов, ни суеты гувернанток. Да и если бы у графини имелись наследники, разве она не запечатлела их на холстах, не увешала бы стены пухлыми ангелочками в кружевах? Похоже, прямого продолжения рода граф Раевский не оставил.
«Сергей Александрович. Герой. Варшава. Любимец императора». Факты методично укладывались в памяти, словно стерильные инструменты в процедурном кабинете. Выходит, статусная вдова с протекцией самого верха. Это было и хорошо, и чертовски опасно одновременно.
— Сестричка... — голос прозвучал тихо, задумчиво, словно мысли вслух. — Сны с явью перемешались, обрывки какие-то в памяти плавают. Лежу вот и думаю: поеду на бал, встречусь с государем или, не дай бог, с кем-то из родни... а лица вспомнить не могу. Опозорюсь ведь. А наследство... Мне снилось, будто кто-то уже здесь, в доме, распоряжается. Мужчина какой-то.
Капитолина сердито фыркнула, и в её голосе впервые прорезались живые, не «мученические» нотки.
— Александр Николаевич? Не к ночи будь помянут, этот стервятник! Имени этого вертопраха в моём присутствии не поминай. Всяк знает, что супруг имение и капиталы тебе отписал по завещанию, благоприобретенное-то! А родовое... ну, там суды да пересуды, но пока ты хозяйка. Только вот государь-то наш намекал уже, что негоже молодой графине Раевской в одиночестве куковать. Мол, опека нужна мужская...
— Опека, значит, — пробормотала я, прищурившись. Мысли понеслись галопом: «Только этого ещё не хватало.».
Кажется, моя спокойная вдовья жизнь подходит к концу, даже не успев начаться.
_____
* Генерал от инфантерии— это генерал пехотных войск, один из высших генеральских чинов Российской империи.
Глава 7
Я осторожно поправила одеяло, пряча за этим движением напряжение. Главное сейчас — не спугнуть Капитолину. Раз уж её прорвало на откровения, надо вычерпать этот источник информации до дна. Прагматичный мозг требовал конкретики: чтобы строить защиту, нужно знать расстановку сил.
— Значит, Александр Николаевич... — протянула я задумчиво и вдруг заметила, что мысленно уже говорю почти как Капа, перенимая её словечки. — И что же, он один на моё спокойствие покушается? Родни у покойного мужа больше не сыскалось, только этот... стервятник?
