А ведь утро после бала начиналось на редкость спокойно. Дуня бесшумной тенью прошла в столовую и поставила передо мной чашку свежезаваренного чая. Но сделать хотя бы один глоток мне было не суждено. Двери распахнулись без всякого доклада, и в комнату стремительно, как предвестник бури, вошёл Николай Раевский.
Выглядел он измученным. Взъерошенные волосы, осунувшееся лицо, глубокие тени под глазами и нездоровый блеск воспалённых глаз красноречиво говорили о бессонной ночи. Сапоги были перепачканы грязью, а мундир безнадёжно измят.
— Александр жив, Софья Алексеевна. Но ранен, — Николай тяжело опустился в кресло напротив, не дожидаясь приглашения, и с силой провёл ладонями по лицу, словно пытаясь стереть усталость.
Я сделала глоток чая. Честно говоря, судьба этого напыщенного индюка, с которым мы погрязли в судах, волновала меня в последнюю очередь. Сам напросился своей глупостью.
— Насколько серьёзно? — осведомилась я исключительно ради приличия.
— Жить будет. Лекарь дежурит у него на квартире, пулю уже вытащили. Кость, кажется, цела, но крови потерял изрядно, — Раевский поднял на меня взгляд. — Знаете, как всё прошло? Они стрелялись на рассвете. Александр, разумеется, хорохорился, петушился до последнего. А князь Дахшаков... — Николай на мгновение осёкся, и в его голосе проскользнуло невольное, тщательно скрываемое уважение. — Он проявил поистине кавказское — ледяное хладнокровие: стоял под направленным на него дулом абсолютно спокойно. Сашка выстрелил первым, едва дождавшись команды. Рука дрогнула, пуля ушла совсем мимо. Горец имел полное право всадить свинец в лоб моему непутёвому братцу. Ни один человек не смел бы его упрекнуть, ведь вызов последовал за прямым оскорблением. Но кабардинец медлил, а затем поднял пистолет и просто прострелил Александру плечо. Сохранил ему жизнь, ограничившись малой кровью.
Я чуть заметно кивнула и выдохнула. Мусаил поступил разумно. Казалось бы, инцидент исчерпан и можно возвращаться к своим делам.
— Вы рано облегчённо вздыхаете, Софья Алексеевна, — жёстко произнёс он. — Глупость брата едва не стоила ему жизни, но теперь под удар поставлены мы все. Замять выходку не удалось.
— Как не удалось? — я подалась вперёд, вцепившись в подлокотники. — Николай, объясните!
— В том-то и дело! — Раевский в сердцах ударил кулаком по колену. — Кто-то из Сашкиных дружков, этих столичных хлыщей, что навязались к нему в секунданты, не удержал язык за зубами. Они, очевидно, решили придать ему ореол благородного мученика, и слухи поползли ещё ночью, прямо с бала! Жандармы Третьего отделения кинулись за город, но попросту не успели к барьеру. Прискакали, когда мы уже грузили беспамятного раненого в экипаж.
Николай понизил голос до хриплого шёпота:
— Они всё знают. Утаить не вышло ничего. Ординарцы уже доложили обо всём графу Бенкендорфу лично. А граф, не теряя ни минуты, отправился к государю.
Внутри неприятно похолодело. Вот теперь это становилось моей проблемой.
— Государь в бешенстве, — добил меня Раевский. — Для него любая дуэль — личное оскорбление. Мы все оказались втянуты в громкий скандал.
В комнате повисла удушливая тишина. Я прекрасно понимала, что это значит. Отношение Николая Павловича к дуэлянтам было известно всем: после недавней трагической гибели Пушкина император приходил в неописуемое бешенство при одном только упоминании поединков. А здесь, в самом центре скандала оказались мы: вдова прославленного генерала, племянник-идиот и кабардинский князь, служащий империи. Дипломатический тупик, который государь так просто не оставит.
Родственник моего мужа вскоре откланялся. Он уходил, тяжело ступая, и казалось, что за эти полчаса постарел на несколько лет. А на меня навалилось тоскливое и злое осознание: вместо спокойной жизни, где я могла бы потихоньку разбираться в своём наследстве, этот придурок Александр втянул меня в эпицентр великосветской бури.
Весь следующий день мы с Капой благоразумно не покидали дом. Я надеялась, что столичная волна ударится о наши закрытые двери и как-то уляжется, но к обеду вторника стало ясно: это были очень наивные мечты. Капитолина, которая отправилась к модистке Леклер за заказанным кружевом, вернулась подозрительно быстро.
Сестра прошла прямо в мою комнату, методично стянула лайковые перчатки, аккуратно положила шляпку на столик и лишь потом посмотрела на меня долгим взглядом.
— Если ты думала, Соня, что свет сейчас обсуждает погоду или грядущие балы, то вынуждена тебя огорчить, — ровным, но напряжённым голосом произнесла Капа, садясь напротив. — О вас с князем Дахшаковым уже гудит весь Гостиный двор.
— И что же говорит наш блестящий Петербург? — я отложила вышивку, чувствуя, как начинает дёргаться глаз.
— Говорят, что не успела молодая вдова снять траур, как из-за её роковой красоты льётся кровь. Что дикий горец ослеплён страстью, а бедный Александр пал жертвой интриг. Или наоборот, что кабардинец едва не зарезал молодого Раевского прямо в бальной зале, а потом они стрелялись в упор, — Капа устало потёрла переносицу. — Сплетни множатся, как крысы. Дружки Александра, те самые, что были у него секундантами, раздувают историю в салонах, выгораживая и его, и себя. А самые нетерпеливые уже делают ставки: сошлют ли Мусаила на Кавказ рядовым, а тебя — в монастырь за потворство дуэлянтам.
Я лишь фыркнула. Монастырь. Как же! У меня здесь только-только наладился быт: отличная белошвейка нашлась, доверенная служанка Глаша есть. А из-за чужой индюшачьей гордости я должна собирать сундуки в ссылку?
— Из Мусаила делают романтического героя, из Александра — благородную жертву, а из тебя... — Капа замялась, пряча взгляд: — Из тебя — коварную интриганку, которая крутит мужчинами. Из вдовы героя войны в глазах благообразных кумушек ты стремительно превращаешься в особу лёгкого поведения, из-за которой русские мужчины готовы умереть на радость заезжим горцам.
— Ну, разумеется, — я раздражённо дёрнула плечом. — Кто бы сомневался. Сами затеяли драку, а виновата баба у окна. Ладно, пускай болтают. Нам сейчас главное, чтобы суды по наследству не встали из-за этого шума.
Но суды, как выяснилось, оказались самой меньшей из моих бед. Третий день стал апогеем этого театра абсурда.
Было около полудня. Я сидела в малой гостиной, уныло листая расходные книги (цифры в этой эпохе утомляли меня невероятно, а учёт вести было надо), когда дверь распахнулась без малейшего предупреждения. Архип Иваныч вошёл, шатаясь, белый как простыня. Его обычно твёрдые руки, державшие серебряный поднос с визитной карточкой, заметно подрагивали.
— Софья Алексеевна, матушка... — прошелестел он, почти теряя голос. — Там... жандармы. Офицер у ворот. Экипаж синий...
Я медленно поднялась из-за стола. В груди противно и холодно ёкнуло. Вот это уже было серьёзно. Чёрт бы побрал этого вспыльчивого кавказца с его дуэлями и этого идиота Сашу! Паника — худший союзник, это я твёрдо усвоила за свою прошлую жизнь, поэтому заставила себя глубоко вздохнуть и расправить плечи.
— Проси войти, Архип Иванович, — ровно скомандовала я.
Через несколько минут вошёл мужчина. Высокий, подтянутый, в синем мундире Корпуса жандармов с серебряными аксельбантами и эполетами. Настоящий николаевский служака: лицо — застывшая суровая маска, усы щёточкой, а взгляд холодный и пронизывающий насквозь. Он безупречно вежливо щёлкнул шпорами, снял фуражку и отвесил безукоризненный поклон.
— Вдова покойного генерала Раевского, Софья Алексеевна? — голос его звучал спокойно и ровно, без угрозы, но в нём чувствовался металл.
— Да, это я, — ответила я, изо всех сил стараясь, чтобы мой голос звучал также ровно. — С кем имею честь?
— Штаб-ротмистр Клинге, сударыня, — представился он. — Имею высочайшее предписание. Его Императорское Величество Николай Павлович соизволил повелеть вам немедленно явиться в Зимний дворец.
В комнате как будто выкачали воздух. Я краем глаза заметила, как в проёме двери тихо ахнула сестра, ухватившись за косяк. Да и у меня само?й внутри всё сжалось в тугой узел. Одно дело — судиться за наследство с какими-то дальними родственниками, совершенно другое — предстать перед человеком, который одним росчерком пера может отправить меня в сибирскую глушь или запереть в монастыре. Но показывать этому господину свой страх я не собиралась.
— Немедленно — это прямо сейчас, штаб-ротмистр? — я слегка приподняла бровь, демонстрируя лёгкое недоумение, будто меня пригласили на скучный семейный обед, а не на допрос в императорский кабинет. — Мне необходимо переодеться. Домашнее платье мало подходит для визита к Его Величеству.
Жандарм слегка наклонил голову. На его лице не отразилось ни единой эмоции.
— Безусловно, сударыня. Я подожду внизу. Однако прошу вас поторопиться. Экипаж подан, и задерживать аудиенцию крайне нежелательно.
Когда он, отдав честь, удалился, в комнату вошла бледная Капа.
— Соня! Господи, это конец! Это из-за дуэли, точно из-за дуэли! Что теперь будет? — она едва не заламывала руки, а лицо пошло красными пятнами.
— Тихо, Капа, без паники, — резко оборвала я сестру, обходя стол. — Никто меня на плаху не тащит. Император хочет прояснить ситуацию. Помоги мне лучше выбрать платье. Самое строгое, тёмное. Никаких лишних кружев и украшений. Я должна выглядеть как скорбящая вдова генерала, а не как кокетка, из-за которой стреляются на рассвете.
Через пятнадцать минут я уже спускалась по парадной лестнице. На мне было тёмно-серое шерстяное платье с наглухо закрытым воротом, чёрный чепец и плотная вуаль, которую я опустила на лицо. В зеркале в прихожей на меня смотрела собранная элегантная женщина без возраста, готовая к любому повороту судьбы.
У ворот действительно ждал закрытый синий экипаж. Штаб-ротмистр Клинге открыл предо мной дверцу и подал руку, помогая подняться. Сам офицер сел напротив, и всю дорогу до Дворцовой площади мы не проронили ни слова. Я смотрела в окно на пробегающие мимо гранитные набережные, а в голове лихорадочно крутились мысли: «Так: Лена, думай. Николай I — консерватор, обожает порядок, дисциплину и военную кость. Терпеть не может своеволия. Твой муж был уважаемым генералом. Значит, твоя линия защиты — полная покорность государю, сокрушение о глупости Александра и искреннее недоумение по поводу горячности кавказского князя. Ты — жертва обстоятельств, слабая женщина, которая ищет защиты у своего монарха. Никакой дерзости. Только смирение и покойный муж на знамени.».
Карета свернула на Дворцовую площадь и с тихим шуршанием колёс въехала во внутренний двор огромного Зимнего дворца через Салтыковский подъезд.
Мы поднялись по бесконечной лестнице мимо застывших, словно изваяния, гвардейцев. Огромные залы с позолотой и лепниной казались пустыми и подавляющими. Наконец Клинге остановился перед двустворчатыми дверями из тёмного дерева, возле которых дежурил адъютант.
— Прибыла вдова генерала Раевского, Софья Алексеевна, — негромко доложил ротмистр.
Адъютант кивнул и скрылся за дверью. Вернулся он буквально через минуту.
— Его Императорское Величество просит вас войти. Одну, — выделил он последнее слово, глядя на меня со смесью любопытства и сочувствия.
Я сделала глубокий вдох, мысленно досчитала до трёх и шагнула в кабинет императора.
Глава 17
Двери за моей спиной бесшумно закрылись, отсекая от огромного дворца.
Посреди комнаты на узорчатом персидском ковре стоял Мусаил. Без оружия, в своей черкеске, лишённой серебряных газырей и фамильного кинжала — их, конечно же, изъяли при аресте дежурные гвардейцы. Перед аудиенцией у государя князя явно заставили привести себя в должный вид: одежда была тщательно вычищена, ворот застёгнут до последней пуговицы, борода аккуратно подравнена, волосы приглажены. Но три дня на гауптвахте не прошли бесследно. Мужчина заметно осунулся, скулы заострились, а под глазами залегли тени от бессонницы и тяжёлых дум. И всё же он держался прямо, как натянутая тетива, а в тёмных глазах горел упрямый дикий огонь.
За огромным письменным столом из карельской берёзы восседал Николай Павлович. Подтянутый, в строгом военном мундире, без малейшей вычурности. Его знаменитый «взгляд василиска» — холодный, пронизывающий насквозь — мгновенно зафиксировал моё появление.
Я почувствовала, как под платьем мгновенно взмокла спина. Но мысленно напомнила себе, что я взрослая женщина, а не трепетная кисейная барышня, и заставила себя держать осанку. Сделав шаг вперёд, плавно опустилась в глубокий безупречный реверанс, демонстрируя смирение и покорность судьбе.
— Встаньте, Софья Алексеевна, — раздался глубокий бас императора, от которого по кабинету прошла ощутимая вибрация.
Я выпрямилась. Государь поднялся из-за стола. Его высокая могучая фигура подавляла одним своим присутствием. Царь заложил руки за спину и сделал несколько неторопливых шагов в нашу сторону. Не тратя времени на долгие предисловия, он перешёл прямо к делу.
— Я читал донесение Третьего отделения. И рапорт, который мне доставил ваш командир с просьбой о переводе на Кавказ, тоже читал, князь. Дуэль в столице на рассвете из-за глупой ссоры. О поединках я высказался предельно ясно ещё во время февральских событий, — негромко, но веско произнёс Николай I, глядя куда-то поверх наших голов. — Похоже, кавказские офицеры и петербургские чиновники полагают, что мои указы пишутся для их развлечения. Вы, князь, проявили непростительное легкомыслие. Смерть генерала Раевского — тяжёлая утрата для отечества. Но его вдова, вместо благочестивого поведения, даёт пищу для грязных салонных сплетен.
Горец молчал. Но я заметила, как на его шее напряглась и забилась жилка.
— Честь вдовы героя империи должна быть спасена, — жёстко отчеканил государь, остановившись в двух шагах от нас. — И единственный способ сделать это без лишнего шума — немедленный брак.
Я похолодела, хотя внутренне и была готова к худшему. Мусаил резко вскинул голову, его ноздри хищно затрепетали.
— Ваше Величество... — глухо начал было он, но император властным жестом оборвал его на полуслове.
— Молчать! Обряд в Петербурге невозможен — Святейший Синод не допустит брака православной дворянки с мусульманином без вашего крещения. А новые скандалы мне здесь не нужны. Посему указ мой таков: с глаз моих долой. Оба. Вы, Софья Алексеевна, отправляетесь на Кавказ, в земли князя Дахшакова.
— Там вы, князь, заключите с графиней брак по вашему обряду — никаху. При этом графиня останется при своей вере. Документы о браке представите моему кавказскому наместнику. Вопросы же с наследством покойного Раевского я улажу лично.
— Ваше Величество! — голос мужчины прозвучал резко. Он шагнул вперёд, нарушая придворный этикет. — При всём уважении к вашей воле... это невозможно. Мой покойный отец перед смертью договорился с соседним родом. Меня ждёт невеста в ауле. Этот брак необходим, чтобы я мог объединить кланы и держать мир на границе. Если я привезу русскую вдову, старейшины не призна?ют моей власти. Род погрузится в междоусобицу!
Император медленно повернул голову к князю.
— Ваша невеста? — голос Николая вдруг упал до угрожающего шёпота, в котором лязгнул холодный металл. — Вы уже объявили о помолвке, князь? Или как там у вас говорят... Соглашение между родами уже заключено?
Мусаил запнулся. Храбрости ему было не занимать, но лгать в лицо самодержцу он не смел.
— Нет, Ваше Величество. Но такова была воля моего отца...
— Так что же это выходит, сударь?! — Николай сорвался на громовой рык. — Не дав обещания другой, не будучи связанным клятвой, вы смеете торговаться со мной? Вы думали об этом, когда решились на дуэль и опорочили славное имя благородной женщины?! Устроили пальбу в моей столице, а теперь изволите отказываться брать графиню в жёны?!
Дахшаков заметно побледнел. Вся его горская непреклонность разбилась о железную волю и гнев императора. Он вдруг ясно осознал, что от навязанного брака ему не отвертеться — это приказ. А за неподчинение его ждёт разжалование и Сибирь, что для гордого князя было хуже петли.
Я же стояла ни жива ни мертва. Ноги вдруг стали совершенно ватными, в ушах тонко зазвенело. Мне стало так страшно, что я впервые всерьёз испугалась: сейчас я откровенно хлопнусь в обморок прямо на эти драгоценные ковры! Раньше, в прошлой жизни, я за собой такой тургеневской хрупкости не замечала. Видать, дворянское нежное тело требовало своего. Я вцепилась онемевшими пальцами в бархатный ридикюль, изо всех сил пытаясь удержаться на ногах и не осесть на пол.
Государь, заметив моё мертвенно-бледное лицо, сделал глубокий вдох. Его гнев медленно утихал. Царь вернулся за стол и опустился в кресло.
— А вы, сударыня? — он вперил в меня свой пронизывающий взгляд. — Как же вы, едва успев выйти в свет после траура, стали эпицентром такого скандала?
Я поспешно опустила глаза, изображая идеальную покорность, хотя сердце колотилось где-то в горле.
— Ваше Императорское Величество... — голос предательски дрогнул, но я заставила себя говорить спокойно. — Я глубоко чту память моего покойного супруга, Сергея Александровича. И никогда бы не смогла нарушить данное ему ещё при жизни слово блюсти себя и беречь его имя. Князь Дахшаков лишь проявил благородство и помог мне, когда я случайно оступилась. До этой минуты мы не были знакомы совершенно!
Сделав крошечную паузу, я собралась с духом и продолжила, стараясь звучать убедительно и твёрдо:
— Титулярный советник Александр Раевский, родственник моего мужа, увидев эту невинную сцену, позволил себе вести себя неподобающе и бросать оскорбления. Ваше Величество, вы, несомненно, знаете все обстоятельства. Александр по завещанию получит свою часть наследства лишь по достижении тридцатилетия. А пока имение находится под моим управлением. Он подал в суд, желая отменить этот пункт воли покойного генерала. Из-за этого у нас с племянниками мужа сложились крайне неприязненные отношения. Эта дуэль — лишь грязный способ избавиться от меня и завладеть состоянием!
Император слушал меня, не перебивая, лишь его цепкий взгляд медленно скользил по моему лицу, словно взвешивая каждое слово. Николай Павлович ценил порядок превыше всего, а корыстных бездельников, готовых устроить пальбу ради чужих денег, откровенно презирал.
— Логично, — наконец глухо произнёс государь. — Весьма логично, сударыня. И объясняет ту прыть, с которой советник побежал к барьеру.
Он снова поднялся и прошёлся вдоль стола.
— Тяжба решена, — отчеканил император. — И решена в вашу пользу. Александр Раевский не просто нарушил мой строжайший указ о запрете поединков, а устроил мерзкий фарс. За это его ждёт увольнение со службы. Без права восстановления.
Я затаила дыхание.
— И это лишь малая часть, — голос государя лязгнул металлом. — Раевский отправится в Петропавловскую крепость на полгода, дабы остудить свой пыл. А поскольку он совершил преступление, я учреждаю над ним бессрочную дворянскую опеку. Даже в тридцать лет он не получит свои земли и деньги в личное пользование. Опекунский совет будет выделять ему лишь самое скромное ежемесячное содержание на жизнь, чтобы с голоду не помер. И вы, Софья Алексеевна, останетесь в этом совете.
У меня слегка закружилась голова. Бессрочная опека! Все мечты Александра отсудить наследство и зажить на широкую ногу только что превратились в прах.
— Что касается его брата Николая, — продолжил император, помрачнев. — Офицер. Гвардеец. Знал о готовящейся дуэли и не доложил начальству. Присутствовал как секундант. По законам империи это соучастие. Завтра же будет разжалован в рядовые и переведён из блестящей гвардии в линейный пехотный полк на Кавказ.
Я не смела даже кивнуть, лишь слушала, как вершится суд. Какая ирония... Попытавшись подмять под себя вдову генерала, братья затянули петлю на собственных шеях. Один за решёткой и без гроша, второй лишён блестящего будущего и отправлен простым солдатом под пули горцев.
Государь остановился напротив кабардинца, который всё это время стоял неподвижно.
— Но скандал уже разразился, — сухо констатировал Николай I. — Ваша выходка, князь, поставила под удар репутацию графини и осквернила имя славного генерала. Весь Петербург шепчется о вас двоих. И есть лишь один способ замять скандал и спасти честь вдовы. Вы женитесь.
— Но... — снова попытался возразить Мусаил, со скрежетом стиснув зубы.
— Разговор окончен! — рявкнул самодержец, и этот звук заставил меня вздрогнуть. — Это не обсуждается.
Государь вновь повернулся ко мне, и его тон стал безапелляционным:
— Кстати о наследстве, Софья Алексеевна. Вашему мужу были пожалованы земли на Кавказской линии. Из-за своей болезни он не мог вступить в права. Так вот, я от своих подарков не отказываюсь. Эти земли станут вашим приданым и перейдут в пользование рода Дахшаковых сразу после свадьбы.
— Что касается вашего петербургского имущества, — добавил император. — Отобрать его я не могу, это законная частная собственность. Доходные дома продолжат приносить стабильные, очень хорошие деньги. Эти средства будут регулярно отправляться вам векселями. Вы не будете нуждаться.
Представитель древнего рода с шумом втянул воздух. Его грудь тяжело вздымалась, скулы заострились до предела. Навязанный брак, чужие земли... Гордый горец, которого силой женят на русской вдове, да ещё и привязывают к ней генеральским приданым и столичными деньгами. Для него это было ничуть не лучше ареста. Но спорить с императором означало подписать себе смертный приговор или вечную каторгу.
Николай Павлович подошёл к столу и позвонил в серебряный колокольчик. Дверь тут же отворилась, и на пороге показался адъютант.
— Князь Дахшаков покинет Петербург прямо сейчас, — распорядился государь, даже не взглянув на мужчину. — Офицеры сопровождения уже ждут. Вещи князя доставить следом.
Мусаил коротко, с трудом сдерживая клокочущую ярость, поклонился императору, скользнул по мне быстрым, обжигающим, как пороховая вспышка, взглядом и в сопровождении конвоя вышел из кабинета. Его шаги стихли в коридоре. Мы остались наедине с государем.
— Вам же, Софья Алексеевна, я даю неделю, — мягче произнёс Николай, глядя на меня сверху вниз. — Этого времени вполне хватит, чтобы уладить все дела с опекунским советом и собрать вещи в дорогу. Путь на Юг долог и небезопасен, поэтому вас будет сопровождать надёжная охрана.
Император тонко усмехнулся:
