Его настойчивость, помноженная на духоту бального зала, запах плавящегося воска от тысяч свечей, духи окружающих дам — внезапно ударили мне в голову. Воздуха стало катастрофически мало. В висках противно застучало.
— Прошу меня простить. Мне действительно нужно освежиться, — сухо отчеканила я и, не дожидаясь ответа, развернулась, прокладывая себе путь сквозь пёструю толпу.
Торопливо шагая по анфиладе, я старалась держаться поближе к стенам. Праздничный наряд тянул к земле неподъёмным грузом. Чтобы не привлекать внимания, я свернула в полутёмную галерею, ведущую к зимнему саду.
Спешка и духота сыграли злую шутку. В голове резко помутилось. Ноги, и впрямь ослабевшие после болезни, вдруг стали ватными. Я сделала неверный шаг, носок туфельки застрял в густом ворсе ковра, и мир перед глазами опасно накренился.
Инстинктивно взмахнула руками, пытаясь за что-нибудь ухватиться, зажмурилась, готовясь к болезненному удару об узорчатый паркет...
Но падения не случилось. Меня перехватили сильные, уверенные руки. Пальцы жёстко зафиксировали мою талию и плечо, с лёгкостью останавливая падение.
Шум далёкого бала словно отрезало невидимой стеной, оставив лишь звенящую тишину. Передо мной стоял мужчина, совершенно непохожий на изнеженных петербургских франтов. Резкие хищные черты лица, чуть смуглая кожа и пронзительный взгляд, в котором смешались удивление и скрытая усмешка. На незнакомце была идеально сидящая тёмная черкеска. От человека веяло сыростью весеннего Петербурга, а не сладковатым ароматом духов, которым был пропитан весь бальный зал. Видимо, он вошёл совсем недавно.
— Осторожнее, сударыня. Смотрите под ноги, — прозвучал над головой ровный голос, в котором не было ни капли светской учтивости.
Мужчина смотрел на меня сверху вниз тёмными глазами. На его груди тускло блеснули серебряные наконечники газырей.
— Прошу прощения, — я попыталась отступить на шаг, но его пальцы удерживали меня на месте.
— Вам дурно? Здесь нечем дышать. Позвольте, я провожу вас к окну? — констатировал он, чуть прищурившись, и только сейчас я уловила в его фразе жестковатый, непривычный для столичных салонов гортанный акцент.
Я хотела было возмутиться такой прямолинейности, но поняла, что ноги предательски дрожат.
— Благодарю вас... — я осеклась, понимая, что не знаю, как к нему обращаться.
— Князь Мусаил Дахшаков, — просто представился он, слегка склонив голову.
— Графиня Софья Алексеевна Раевская, — ответила я, заставляя себя выпрямить спину.
В глазах князя мелькнуло узнавание.
— Вдова генерала Раевского? — он коротко кивнул, словно подтверждая какие-то свои мысли, и уверенно подставил мне руку. — В таком случае вам тем более не стоит здесь падать, графиня. Обопритесь. Спасительный сквозняк в двух шагах отсюда.
Глава 14
Утро выдалось типично петербургским: стылым, серым, с низким небом, которое, казалось, давило прямо на крыши. Но князь Мусаил Дахшаков не замечал ни промозглой сырости за окном своей квартиры, ни глухого стука экипажей по мостовой. Перед ним на столе лежал измятый, заляпанный дорожной грязью пакет.
Письмо, доставленное с Кавказа верным человеком, жгло руки. Мусаил в третий раз перечитывал скупые рубленые строки, выведенные арабской вязью рукой старшего дяди, и с каждым словом внутри разрасталась глухая ледяная пустота.
Князь Хаджимурат Дахшаков был убит.
Его отец, непреклонный вожак, чьего гнева боялись многие, погиб не в тёплой постели. Горцы не умирают от старости. Он пал в жестокой стычке на границе их родовых земель, отбивая дерзкий ночной набег воинственных соседей. Дядя писал коротко: отец дрался до последнего, прикрывая отход своих людей, и забрал с собой нескольких врагов, прежде чем пуля оборвала его жизнь.
Мужчина медленно опустился в кресло, до побеления костяшек сжав край столешницы. Смерть отца была не просто личным горем — она ставила под удар весь род Дахшаковых. Без сильной руки Хаджимурата их земли мгновенно превратились в лакомую добычу. Враги, словно стервятники, уже кружили вокруг, выжидая удобного момента для нового, более сокрушительного удара. Вассалы волновались. Роду нужен был вожак. Новый владетельный князь, который докажет своё право на власть кровью и сталью.
«Возвращайся, — негласно кричали строки письма. — Иначе от наших аулов останется только пепел.».
Он прикрыл глаза. Вернуться... Как легко это сказать и как невыполнимо это, сейчас здесь, в столице.
Князь криво усмехнулся, прекрасно понимая своё положение. Лейб-гвардии Кавказско-Горский полуэскадрон был элитой, блестящим подразделением. Но для него и других знатных горцев — ещё и золочёной клеткой. Император Николай щедро осыпал их милостями, однако держал при себе как почётных заложников — гарантов покорности их семей. Подай он сейчас прошение об отставке по семейным обстоятельствам, и в Третьем отделении тут же решат, что молодой Дахшаков собрался увести свой род под знамёна имама Шамиля. Одно неверное движение, и вместо возвращения домой он получит клеймо изменника, а его близкие — карательную экспедицию.
Законный выход был только один: просить перевода на Кавказскую линию, в действующую армию. Идти служить туда, где идёт настоящая война. Под предлогом защиты южных границ империи он сможет оказаться рядом со своими землями.
Но от этой мысли сводило скулы. Бумаги! Прошения, рапорты, согласования в штабах, подписи генералов... Эта неповоротливая канцелярская машина будет жевать его судьбу неделями, если не месяцами. А у него не было этих месяцев. Каждый день промедления мог стоить жизни кому-то из его людей.
В дверь робко постучали. Вошёл денщик, осторожно внося тщательно вычищенную парадную черкеску — вечером предстоял большой бал в Аничковом дворце.
Мусаил бросил мрачный взгляд на серебряные газыри. Ещё вчера этот бал казался ему просто очередной скучной светской повинностью. Теперь же сама необходимость появиться на этом балу вызывала глухое, яростное раздражение. Ему придётся улыбаться, учтиво кивать, слушать мазурку и вести пустые разговоры с людьми, которые ничего не знают о чести и настоящей крови. А его мысли уже были там, на изрезанных ущельями склонах родной Кабарды, у свежего могильного холма отца. Тело Хаджимурата уже предали земле по древнему закону, но для сына, только что узнавшего о беде, раны отца всё ещё словно кровоточили, а тело не успело остыть.
Но он поедет на этот бал. Отсутствие гвардейского офицера слишком быстро привлечёт ненужное внимание. К тому же именно там можно присмотреться к тем, кто пользуется особым доверием государя, и найти человека, способного ускорить ход его прошения.
Кавказский князь поднялся, и его красивое лицо превратилось в непроницаемую маску. Где-то глубоко внутри уже глухо бил барабан войны, и блистательный Петербург навсегда перестал для него существовать. Сегодня вечером он отбудет свою повинность, а завтра положит на стол командира рапорт.
***
Я молча повиновалась, приложив руку к сукну его черкески. Под тонкой тканью перчатки чувствовалось спокойное, уверенное тепло. Князь Дахшаков провёл меня к открытой створке окна в конце коридора. Ледяной воздух Петербурга, пахнущий близкой водой, ударил в лицо, мгновенно проясняя мысли. Дышать стало легче.
Мусаил стоял рядом. Не слишком близко, чтобы не нарушать приличий, но достаточно, чтобы подхватить меня снова, если ноги опять подведут меня. В его позе, в том, как он смотрел в тёмный провал окна, чувствовалось тяжёлое, давящее напряжение. Он был здесь, на балу, но мыслями, казалось, находился за тысячами вёрст отсюда.
Я только собралась сказать слова благодарности, как тишину коридора разорвали гулкие шаги и отрывистый смех. Ну, конечно. Это были именно те, кого я совершенно не хотела видеть сейчас. Из полумрака арки вынырнули двое. Раевские.
Старший из братьев двигался чуть развязно. Его лицо раскраснелось — очевидно, шампанского сегодня было выпито больше меры. Николай шёл следом, хмурый и настороженный. Увидев нас, мужчины резко замерли. Взгляд Александра скользнул по моей фигуре, затем перешёл на возвышающегося рядом неподвижным монолитом Мусаила, и губы скривились в злой усмешке.
— Какая восхитительная сцена, — протянул мой родственник, и его голос эхом отскочил от высоких сводов коридора. — Не успели остыть плиты на могиле моего почтенного дяди, как его безутешная молодая вдова уже ищет утешения в объятиях кавказского князя.
Я задохнулась от возмущения. Кровь бросилась в лицо, слова застряли в горле. В моей прошлой жизни за такое можно было получить пощёчину, но здесь, в этом веке...
Мусаил отреагировал быстрее. Он не повысил голоса, но пространство вокруг него словно заледенело. Князь сделал один неуловимо плавный шаг вперёд, оттесняя меня за свою спину.
— Следите за языком, сударь, — произнёс офицер. В его ровном голосе лязгнула сталь. — Вы говорите с дамой. Со вдовой героя, чью память чтут даже его враги на Кавказе.
Александр прерывисто выдохнул, ноздри раздулись. Уязвлённая гордость и винные пары ударили насмешнику в голову.
— Не дикарю учить меня приличиям! — выплюнул он, делая шаг навстречу. — Вы, господин хороший, знать не знаете, что за змею защищаете. Эта женщина...
Николай дёрнулся вперёд, хватая брата за локоть, но было поздно.
Я видела, как изменилось в гневе лицо князя. Это была абсолютная смертоносная собранность человека, привыкшего убивать. Его взгляд потемнел, утратив всякое человеческое тепло.
— Моё имя князь Мусаил Дахшаков, — также негромко, почти ласково произнёс мужчина, и от этого тона волоски на моих руках встали дыбом. — И вы, сударь, только что нанесли оскорбление чести вдовы и чести моего рода.
Николай Раевский побледнел так резко, что кровь в один миг отхлынула от его лица. Он был военным. Ему не нужно было объяснять, кто стоит перед ними. Офицеры Кавказского корпуса славились не только отчаянной храбростью, но и фантастической меткостью. Черкесские пистолеты били без промаха, а рука человека, привыкшего к ежедневной смерти в горах, не дрогнет ни при каких обстоятельствах.
Для выскочки Александра это был приговор. Верная смерть.
— Князь, мой брат не в себе, — хрипло выдавил Николай, пытаясь оттащить упирающегося Александра назад. — Вино помутило его рассудок. Мы приносим свои извинения
— Жду ваших секундантов, — отрезал кавказец, даже не посмотрев на Николая. Его немигающий взгляд был прикован к Александру, с которого вдруг разом слетела вся спесь. — Завтра на рассвете. И да поможет вам ваш Бог.
Мусаил отвернулся, давая понять, что разговор окончен. В коридоре повисла оглушительная тишина, сквозь которую откуда-то из зала доносились беззаботные звуки вальса.
Глава 15
Николай отмер первым. Он резко, почти грубо дёрнул старшего брата за рукав, на сей раз не заботясь о соблюдении манер. Александр пошатнулся. От его недавней высокомерной уверенности не осталось и следа. Он открыл было рот — бледные губы дрогнули, то ли в попытке сохранить лицо и бросить напоследок колкость, то ли от запоздалого, парализующего осознания, в какую бездну он только что шагнул. Но под тяжёлым, ничего не выражающим взглядом чёрных глаз князя слова застряли у него в горле.
Не проронив ни слова, братья попятились, затем развернулись и быстрым шагом скрылись из виду. Я стояла ни жива ни мертва, прижимая холодные пальцы к груди. Моё сознание, воспитанное в двадцать первом веке, отказывалось принимать абсурдную, дикую жестокость происходящего. Дуэль. Настоящая. Из-за меня. Завтра на рассвете два человека встанут друг напротив друга с пистолетами, и один из них может не вернуться. И это не захватывающая страница исторического романа, это моя нынешняя, до одури страшная жизнь.
Когда торопливые шаги Раевских стихли вдали, князь Мусаил медленно выдохнул. Непроницаемая маска на его лице чуть дрогнула, и он повернулся ко мне.
— Прошу простить меня, Софья Алексеевна, за то, что вам пришлось стать свидетельницей этой безобразной сцены, — голос офицера звучал ровно и отстранённо. — Но я не мог позволить этому человеку произносить ваше имя в подобном тоне.
— Князь... — мой голос дрогнул. — Вы понимаете, что наделали? Это же дуэль! Из-за его пьяной бравады вы рискуете...
— Моя жизнь давно не принадлежит мне одному, — мягко, но непреклонно перебил меня мой защитник, отсекая любые соболезнования и уговоры. — Позвольте мне проводить вас. Вам не следует оставаться здесь одной.
Мужчина учтиво предложил локоть. Я опёрлась на его рукав, пальцы мелко дрожали, но он сделал вид, что не замечает этого. Мы сделали несколько шагов и вышли к границе света, туда, где за кадками с цветами снова начинался бальный зал.
Мусаил остановился, отстранился и коротко, с безупречным достоинством склонив голову, произнёс:
— Дальше вы в безопасности. Честь имею, сударыня.
Не дожидаясь ответа, князь спокойно направился к распахнутым дверям бального зала. Через несколько мгновений его высокая фигура растворилась среди гостей. А я осталась стоять у колонны, не в силах сдвинуться с места.
— Сонечка, слава Богу!
Тихий взволнованный шёпот вырвал меня из оцепенения. Из-за портьеры торопливо, нервно сминая в руках шёлковый веер, вышла Капа. Лицо сестры пошло неровными красными пятнами, грудь вздымалась под строгим корсетом.
— Я тебя всюду обыскалась, — задыхаясь, пробормотала она, перехватывая мои ладони. Руки у неё были влажными и холодными от волнения. — Соня, ты не представляешь... Меня пригласили! Вдовствующий полковник... Измайловского полка, кажется. Я думала, умру от страха прямо там, в фигурах кадрили! Всё путала, ноги деревенели, до ужаса боялась наступить ему на сапог! Представляешь, мне показалось, весь зал смотрит только на мою неуклюжесть... Я еле дождалась конца музыки и почти сбежала, чтобы разыскать тебя!
Капа издала короткий смешок, обмахиваясь веером с такой скоростью, что затрещали тонкие косточки. В её глазах смешались искренний испуг старой девы, внезапно оказавшейся в центре мужского внимания, и робкая, ещё не осознанная радость.
Но тут её взгляд сфокусировался на моём лице. Веер замер в воздухе.
— Соня? — голос сорвался, радость мгновенно потухла. — Господи помилуй, да на тебе лица нет. Ты белее мела. Что стряслось? Тебе дурно?
Я смотрела на испуганное лицо Капитолины и чувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Моя сестра дрожала из-за приглашения на танец, боясь нарушить рисунок кадрили. А я... я только что стала причиной того, что через несколько часов человек может лишиться жизни. И я совершенно не знала, как остановить этот механизм.
— Да... Мне дурно, — я вцепилась ледяными пальцами в её запястье, даже не пытаясь изображать спокойствие — слабость и тяжесть в груди были совершенно искренними. — Очень плохо. Ради Бога, не задавай вопросов здесь. Вели найти лакея. Нам нужно уехать прямо сейчас.
Капа спорить не стала. Испуг за моё здоровье мгновенно перевесил горечь от смятого праздника. Она подхватила меня под руку, и мы почти бегом покинули дворец, чудом избежав расспросов знакомых.
Только когда дверца кареты захлопнулась, отрезая нас от сияющего огнями бального великолепия, а колёса загромыхали, я позволила себе закрыть лицо руками. В полумраке экипажа мне катастрофически не хватало воздуха.
— Сонечка, снова пугаешь меня... — шёпотом позвала сестра из темноты, пересаживаясь ближе. — Послать за врачом?
— Не нужен врач, — глухо отозвалась я, отнимая ладони от лица. — Завтра на рассвете стреляются. Из-за меня.
Капа коротко, сдавленно ахнула, прижав обильно украшенный кружевом ридикюль к груди. Я заговорила быстро, сбивчиво, выплёскивая на неё весь этот кошмар. Рассказала, как оступилась, потеряв равновесие, и непременно рухнула бы на пол, если бы меня не подхватил кабардинский князь. Как мы перебросились парой дежурных фраз. И в этот самый момент, как назло, появились наследники.
— Александр был пьян. Яд так и сочился в каждом слове, — меня снова затрясло от воспоминаний об этом. — Он попытался унизить меня, проехался по чести прямо при князе. Николай пытался его утихомирить, сгладить углы...
— Матерь Божья... — только и смогла вымолвить сестра, мелко крестясь в полутьме.
— А князь... Мусаил не стал этого слушать. Он просто задвинул меня за спину и бросил вызов, сказав, что ждёт секундантов.
Я замолчала, глядя, как сквозь стекло кареты мелькают расплывчатые пятна уличных фонарей. Тишину экипажа нарушал только стук копыт по вечернему Петербургу.
— Секунданты... — еле слышно пролепетала Капа, всё ещё неверяще глядя на меня. — Бог мой, дуэль. Соня, но ведь это верная смерть или каторга!
— Завтра утром, — безжизненно подтвердила я. — Один из них может не вернуться с рассветом. И я совершенно не знаю, что мне делать.
Капа вздрогнула и вцепилась обеими руками в мой рукав.
— Что делать?! Соня, опомнись! Молиться, только молиться и ждать! — её сдавленный голос метался по тесной карете, как раненая птица. — Нам остаётся лишь надеяться на Николая. Он человек рассудительный, и должен сделать всё возможное, чтобы примирить их там, у барьера.
Сестра перевела дух, лихорадочно заглядывая мне в глаза, умоляя не совершать глупостей.
— Если ты попытаешься поднять шум, пошлёшь за полицией или, упаси Господь, бросишься к кому-то из света за заступничеством, то своими руками погубишь их обоих! Вспомни, что случилось совсем недавно. Гибель Пушкина — это свежая рана для всего Петербурга! Государь не потерпит ещё одной дуэли. Николай Павлович никого не пощадит. Каждого из них ждёт суд, разжалование и ссылка.
Капа тяжело сглотнула, её голос дрогнул и упал до едва слышного шелеста.
— А твоё имя? Твоя репутация? На ней будет поставлен крест. Вдова, из-за которой устроили бесчестный скандал и пролили кровь... Свет растопчет тебя. Уничтожит.
Когда мы наконец-то добрались до особняка на Мойке, я чувствовала себя совершенно разбитой. Сославшись на невыносимую головную боль, я немедленно ушла в свою спальню. Глафира, причитающая басом из-за моего бледного вида, помогла раздеться. Расшнуровала пыточный корсет и принесла простоквашу с куском пирога. Я бездумно выпила её, почти не почувствовав вкуса, и забралась под одеяло. В ушах всё ещё звенел панический шёпот Капы. Я была уверена, что от переживаний сегодняшнего вечера не смогу сомкнуть глаз до самого утра и буду мерить шагами комнату.
Но едва голова коснулась подушки, как я мгновенно уснула. И приснился мне такой нелепый, гротескный сон, какой способен породить лишь измученный стрессом мозг попаданки.
Мне снился изумрудно-зелёный луг, посреди которого рос раскидистый сказочный дуб. По стволу на толстенной золотой цепи чинно вышагивал пушистый учёный кот. На мне почему-то был запредельно короткий халатик медсестры с таким экстремальным декольте, из которого едва ли не целиком вываливалась моя новая пышная грудь.
Прямо под деревом, поджав ноги, сидел Александр Раевский. Выглядел он на редкость занудно: держал в руках большой фолиант в кожаном переплёте и заунывным голосом зачитывал коту Свод законов Российской империи о дуэлях и поединках. Само собой, кот его не слушал. Зато я, невесть как оказавшись на этой поляне, упрямо бегала вокруг дерева с огромным — размером с добрую швабру — современным одноразовым шприцем с ярко-зелёным поршнем. И каждый раз, когда Александр отвлекался от чтения очередного параграфа, я со всего маху норовила сделать родственнику успокоительный укол прямо в его холёную филейную часть!
Апофеозом этого абсурда было то, что неподалёку, обнявшись, как старые приятели после доброй пирушки, стояли император Николай и князь Мусаил. Они во весь голос хохотали, утирали слёзы от смеха и весело тыкали в мою сторону пальцами. А ошалевший от этого зрелища кот на дубе шипел и топорщил шерсть.
Глава 16
Следующие три дня для меня стали настоящим испытанием.
