Надежда Соколова
Герцогиня Изумрудного замка
Глава 1
За окном шел летний дождь. Он начался еще утром, с первыми серыми проблесками рассвета, и к середине дня даже не думал прекращаться. Крупные, тяжелые капли равномерно, с незнакомым мне ритмом отбивали по подоконнику, и этот звук заполнял комнату целиком, не оставляя места для тишины. Временами ветер бросал в стекло целые пригоршни воды, и тогда барабанная дробь становилась гуще, почти тревожной, но спустя минуту ритм вновь выравнивался, возвращаясь к той же размеренной, упорной мелодии. По стеклу стекали тонкие ручейки, искажая очертания вокруг, превращая привычный пейзаж в расплывчатый, колеблющийся акварельный набросок. Я сидела в глубоком кожаном кресле у окна, подобрав ноги, и смотрела на мокрое стекло, за которым мир казался одновременно ближе и недосягаемее, и думала, думала, думала.
Две недели назад, вернувшись с работы — после очередного бесконечного дня, проведенного в душном офисе за перекладыванием бумаг, — я нашла в своем почтовом ящике, среди рекламных листовок и счетов за коммунальные услуги, плотный конверт из желтоватой, шершавой на ощупь бумаги. Углы его были чуть замяты, а на лицевой стороне значилось только мое имя, выведенное черными чернилами — без обратного адреса, без марок. Внутри, когда я вскрыла конверт осторожно, стараясь не порвать края, лежало завещание, составленное на мое имя. Текст был напечатан на машинке, с ровными, чуть поблекшими буквами, и гласил, что некий Артур Горский, как следовало из приложенных документов, приходился мне дядюшкой — дальним родственником моей матери, о существовании которого я никогда не слышала ни от нее самой, ни от бабушки. В сухих, казенных формулировках, с непривычными для современного уха оборотами, сообщалось, что он оставляет мне все свое имущество: замок с челядью, прилегающие земли и деревни, а также крестьян. Последний пункт меня насторожил — слово «крестьяне» выглядело здесь чужеродно, как обломок давно ушедшей эпохи. Я перечитала эту строчку трижды, пробуя ее на слух и на вкус, и пришла к выводу, что это чей-то глупый розыгрыш: ни замка, ни тем более дядюшки-аристократа у меня никогда не было, и моя родословная всегда умещалась на одном листе без всяких сюрпризов. Я уже собиралась выбросить бумажку в мусорное ведро, но в самом низу, мелким, но разборчивым почерком, явно дописанным от руки поверх машинописного текста, обнаружилась приписка: «Портал сработает ровно в полдень на следующий день после ознакомления с завещанием».
Что за портал, как он сработает и что вообще происходит, я не понимала. В моей квартире не было ничего, что хотя бы отдаленно напоминало магический проход, — ни зеркал необычной формы, ни старых дверей, ни странных углублений в стенах. Однако за годы работы под началом самодура-начальника, который мог в любую минуту изменить свои решения и перечеркнуть недели труда, я привыкла прислушиваться к собственной тревоге. Она редко обманывала: обычно она возникала за несколько дней до очередного скандала или внезапной реорганизации, и я научилась узнавать ее холодный, липкий сигнал где-то под ложечкой. И сейчас этот сигнал звучал тихо, настойчиво, ровно и монотонно, как капли за окном, и подсказывал: надо готовиться, даже если все это кажется абсурдом.
Я зашла в свою однокомнатную квартиру, плотно заперла входную дверь, проверив замок дважды, и перечитала непонятную бумажку еще дважды, сидя на краю дивана и держа листы так, чтобы свет из окна падал прямо на строки. Затем я поднялась, открыла шкаф и выдвинула из него старую дорожную сумку — потертую, с заедающей молнией, которую я не брала в руки уже года три, с тех пор как перестала ездить к морю. Я расстегнула ее, расправила складки и стала укладывать вещи, перебирая каждую и взвешивая на ладони. Да, это почти наверняка розыгрыш. Да, я буду выглядеть идиоткой в чьих-нибудь глазах, если завтра в полдень ничего не случится и я останусь стоять посреди комнаты с собранной сумкой. Но мне казалось, лучше так, чем потом жалеть о неподготовленности. Что именно скрывалось за этим «чем» — возможная сырость, холод, незнакомые люди или просто чувство собственной беспомощности, — я старалась не додумывать, отгоняя слишком яркие картинки. Само слово «замок» рисовало в воображении высокие холодные каменные стены с неровной кладкой, по которым вечно струится вода, сырость, пробирающую до костей, пронизывающие сквозняки из щелей в оконных проемах и постоянные простуды, которые в таких местах подстерегают непривычного человека на каждом шагу. Поэтому в сумку отправились два шерстяных свитера плотной вязки, флисовая кофта с высоким горлом, три пары теплых носков из верблюжьей шерсти, непромокаемая куртка с капюшоном, несколько пар белья, небольшая, но продуманная аптечка с антибиотиками широкого спектра, жаропонижающими порошками, пластырями и бинтами, спички в водонепроницаемой упаковке, складной нож с фиксатором лезвия, фонарик с запасными батарейками, а также запас консервов — тушенка, рыбные консервы и банка сгущенки — и пачка сухого печенья. На дно, между свитками одежды, я положила копии документов в полиэтиленовом файле, банковскую карту и немного наличных мелкими купюрами — на всякий случай, если вместо средневекового замка окажусь просто в соседнем городе без связи.
И надо сказать, эти приготовления не пропали даром. На следующий день, ровно в полдень, когда я сидела на кухне с чашкой остывшего чая — я заваривала его еще за полчаса до, но так и не притронулась, глядя на стрелки часов, — воздух передо мной сгустился, замерцал, и в центре комнаты открылся портал. Он был похож на вертикальный овал, края которого дрожали мелкой рябью, как поверхность воды от упавшего камня; изнутри исходил ровный, без тепла, серовато-голубой свет, а воздух вокруг него сделался плотным и чуть солоноватым на вкус. Я не успела испугаться — лишь схватила сумку, уже стоявшую рядом на стуле, и, сама не понимая как, шагнула в него. Перемещение заняло не больше мгновения, но запомнилось чувством полной потери опоры — словно пол ушел из-под ног — и давящей, со всех сторон сжимающей тишиной, которая не позволяла услышать даже собственного дыхания. А затем я стояла на мокрой от недавнего дождя траве, плотной и высокой, доходившей почти до колен, а передо мной возвышался настоящий старый замок из серого камня, с неровными рядами кладки, узкими бойницами и двумя круглыми башнями по углам, темнеющими от влаги.
Так я оказалась в другом мире, магическом, патриархальном, устроенном по законам, которые мне только предстояло понять.
И вот уже две недели я, Маргарита Астартова, тридцатипятилетняя менеджер среднего звена, худощавая брюнетка с вечно усталыми глазами и привычкой хмуриться в раздумье, не имевшая ни семьи, ни родни, жила в этом замке и считалась его хозяйкой. Каждое утро меня будил не будильник, а негромкий стук в дверь — служанка приносила в медном кувшине горячую воду для умывания и, стоя на пороге, тихо спрашивала, что будет к завтраку: каша с медом, свежий хлеб или яйца, сваренные вкрутую. Я медленно, день за днем, разбиралась с навалившимися проблемами: холодом в северном крыле, где из оконных щелей дуло так, что по стенам бежали капли, нехваткой дров — сухих поленьев осталось всего на две недели, а дровяной сарай требовал ремонта, — странными обычаями местных крестьян, которые в первый же день поклонились мне до земли и назвали «барыней», а затем долго расспрашивали о том, можно ли собирать хворост в лесу после полудня, и туманными намеками управляющего, сутулого человека в поношенном сюртуке, который всякий раз, докладывая о хозяйстве, добавлял, что «господин Артур не успел уладить кое-какие дела», но при этом никогда не уточнял, какие именно. Но сейчас, глядя на летний дождь за окном, я просто сидела и думала. О том, как все изменилось — как вместо офисного гула и бесконечных отчетов я слышу лишь шелест дождя и шаги по каменным лестницам, как мои руки привыкают к шершавой поверхности старых книг в библиотеке, а глаза — к сумраку высоких сводчатых потолков. И о том, что делать дальше.
Стук в дверь — три коротких, ровных удара — прервал мои размышления. Я очнулась, провела ладонью по лицу, ощутив прохладу кожи после долгого сидения у стекла, и ответила, разрешая войти.
На пороге стояла Мэй — молоденькая служанка с вечно спутанными русыми волосами, которые она прятала под простой льняной косынкой, и с длинным передником поверх серого платья, выцветшего на плечах от частых стирок. Её лицо было слегка раскрасневшимся от быстрой ходьбы по винтовой лестнице, а в руках она теребила край передника, когда переступала с ноги на ногу. Управляющий приставил её ко мне в первый же день, сказав, что она «расторопная и не болтливая», и за эти две недели я привыкла к её тихой манере входить, опускать глаза и ждать ответа, почти не нарушая тишину.
— Госпожа, вас просят спуститься в малую гостиную. Экономка и господин управляющий хотели бы с вами поговорить. Говорят, дело срочное.
Голос у Мэй был негромким, немного сиплым, и она произносила слова с местным говором, чуть растягивая гласные. Я кивнула, поставила остывший чай на столик — кружка уже давно остыла, и на поверхности образовалась тонкая пленка — и поднялась с кресла, расправив складки на юбке. Мэй тут же исчезла, тихо притворив за собой тяжелую дубовую дверь, и я услышала, как её шаги затихают в коридоре, сливаясь с мерным стуком капель за окном.
Я поправила ворот свитера — в замке даже в середине лета было зябко, особенно в коридорах, где каменные стены хранили утреннюю прохладу и сырость, — и вышла в коридор. Длинный, слабо освещенный узкими стрельчатыми окнами, он тянулся вдоль всего второго этажа; по его сторонам висели старые гобелены с выцветшими нитями, а в воздухе стоял плотный запах воска и остывшего камня. Каменные ступени лестницы, ведущей на первый этаж, были отполированы тысячами шагов до почти черного блеска — посередине каждая выщербленная плита имела едва заметное углубление, куда веками опускалась нога, и эти следы отпечатывались под подошвами моих домашних туфель. Перила холодные, чугунные, с затейливыми завитками на поворотах, которые за два года прикосновений стали гладкими, словно отполированными. Я спускалась медленно, держась за них рукой, и на ходу вспоминала, что уже знала об экономке.
Её звали Грета. Полная, уже немолодая женщина с сединой в туго стянутых на затылке волосах и тяжелой походкой, она служила в замке еще при дяде Артуре и, по слухам, начинала еще при его отце — я слышала об этом от Мэй, когда та однажды вполголоса пересказывала мне местные разговоры. Управляющий, Томас, напротив, был из крестьян — местных, здешних, родившихся в одной из деревень на восточной границе земель, и его речь до сих пор хранила округлые, тягучие гласные и непривычные для моего уха обороты, что выдавало не книжное, а деревенское воспитание. Он выглядел старше своих лет из-за глубоких морщин на лице — они шли от переносицы к уголкам рта и расходились веером у глаз, — и постоянно прищуренных глаз, привыкших к яркому солнцу полей, но в полумраке замка они казались узкими и внимательными.
Малая гостиная находилась в восточном крыле, сразу за большой столовой, куда я проходила, ступая по каменным плитам пола, местами покрытым вытертыми циновками. Это была невысокая, сводчатая комната с тремя узкими окнами, выходящими во внутренний двор, где сейчас стояли лужи и с карнизов срывались редкие, тяжелые капли. Свет проникал внутрь приглушенный, рассеянный, серый, и в этом полусвете пылинки медленно кружились в воздухе, оседая на темной мебели. Посредине стоял тяжелый дубовый стол, массивный, с выщербленными углами и следами от горячих кружек на столешнице, а вокруг — простые деревянные стулья с потертыми сиденьями, на которых глубоко продавленное дерево казалось темнее, чем нетронутые участки. На стенах висели темные гобелены, изображавшие сцены охоты — всадников в старинных одеждах, собак, гнавших оленя, и раскидистые дубы на заднем плане, — которые я разглядела не сразу: глаза привыкали к полумраку, и только по прошествии нескольких секунд из сумрака проступали контуры фигур и деревьев.
Грета и Томас уже ждали меня. Экономка сидела на стуле, положив полные руки на стол — её пальцы, короткие и с натруженными суставами, покоились на гладкой доске неподвижно, словно она давно уже замерла в этой позе. При моем появлении она попыталась приподняться, опершись ладонями о край стола, но я жестом остановила её, и она опустилась обратно с облегченным выдохом. Управляющий стоял у окна, опершись спиной о холодный каменный подоконник, и нервно постукивал пальцами по тёмной поверхности — этот звук был сухим, отрывистым, и я уловила его прежде, чем закрыла за собой дверь. На нем был тот же серый жилет поверх грубой рубахи, что и всегда, а на поясе болталась связка ключей, которая звякала при каждом движении.
— Госпожа, — начал Томас, едва я опустилась на стул напротив Греты, подобрав край юбки и положив руки на колени. — Извините за беспокойство, но тянуть больше нельзя. Надо решать, и решать быстро.
Голос у него был низкий, чуть с хрипотцой, как у человека, привыкшего отдавать распоряжения на свежем воздухе. Он не повышал тона, но в каждом слове чувствовалась та настойчивость, которая появляется у людей, давно живущих с сознанием неотложных забот. Грета кивнула, подтверждая его слова, и её двойной подбородок слегка дрогнул; она перевела взгляд с управляющего на меня и обратно. Я молча ждала, сложив руки и глядя на них обоих по очереди, чувствуя, как в комнате прохладно — даже холоднее, чем на лестнице, — и как сырой воздух тянет от оконных щелей.
— Крыша над северным жилым крылом, — сказал управляющий, слегка наклонив голову и прищурившись еще больше, — течет уже второй месяц. Я сам забирался туда в начале июня, видел дыры в шифере, в трех местах. Бывший хозяин обещал вызвать кровельщика еще весной, как только снег сошел, да не собрался — всё ждал сухой недели, а сухая неделя всё не приходила. А теперь дожди зарядили, не переставая уже четвертые сутки. В трех комнатах на втором этаже ведрами воду собирают — я распорядился поставить по ведру в каждой, и слуги меняют их каждые три часа, иначе вода переливается через край. Потолки разбухают, штукатурка отваливается комьями, на полу уже лужи. Еще немного — и рухнет перекрытие, а там и обрушение стены может потянуть за собой.
Он замолчал, переведя дыхание и постучав костяшками пальцев по подоконнику, давая мне осознать услышанное. В тишине было слышно, как за окном шуршит дождь по листьям старого вяза во внутреннем дворе. Затем он продолжил, немного смягчив голос, но не убирая из него настойчивых ноток:
— С сеном беда. Луга нынче мокрые, косить не могли почти до июля — трава лежала примятая дождями, и когда наконец выдалось три ясных дня, мы едва управились с третью обычного объема. То, что собрали, уже на исходе. Лошадей в замке всего пятеро — две рабочие, две верховые и один старый мерин для повозки, — но кормить их чем-то надо, если мы хотим, чтобы они не отощали к зиме. А если зима придет рано, что здесь бывает, тянуть животных нечем будет, и придется либо продавать за бесценок, либо резать, а тогда в поле весной некому будет вывозить навоз и пахать.
Он замолчал, и Грета вздохнула — тяжело и протяжно, словно несла на себе всю тяжесть этих слов последние дни и теперь только и ждала, чтобы разделить её с кем-то ещё. Она заговорила сама, и я повернулась к ней. Голос у неё был низкий, грудной, с хрипотцой, которая появляется от долгих разговоров на кухне в сыром помещении и от привычки говорить громко, чтобы быть услышанной в шуме больших комнат.
— И это еще не все, госпожа. Урожай в этом году плохой — я говорила с тремя старостами из ближних деревень, все как один подтверждают. Дожди залили поля в низине, вода стояла больше недели, зерно в колосьях начало прорастать на корню. Град в июне, в самом конце месяца, побил озимые на возвышенностях, так что там осталась едва ли половина. Крестьяне, по их прикидкам, не соберут и половины того, что нужно, чтобы прокормиться до весны. В деревнях уже сейчас тревожатся — я слышала от торговцев, что проезжали через наши земли, бабы на посиделках судачат, мужики собираются у колодцев и спорят. Люди говорят, что если осень будет холодной и ранней, то запасов зерна не хватит, и тогда зимой начнется голод.
Она помолчала, провела ладонью по столу, словно стирая невидимую пыль, и добавила, понизив голос почти до шепота:
— В замковых погребах пусто, я сама проверяла вчера с ключницей, пересчитывали бочки и мешки. Прошлогодние припасы почти кончились — мы их расходовали все лето, поскольку господин Артур не распорядился, чтобы нам привезли новое зерно из амбаров в восточном поместье. Солонины осталось на два месяца, если нормировать по полфунта на человека в день. Муки — недели на три, если экономно расходовать и печь хлеб пополам с отрубями, которые ещё остались в кладовой. Картошка и корнеплоды ещё не выкопаны, но я посылала садовника проверить — выкопали несколько кустов для пробы, и оказалось, что клубни уродились мелкими, с голубиное яйцо, и много червоточин. Я уже велела затянуть пояса на кухне — сократить порции прислуге, оставить только два обеда в день вместо трех, — но надолго нас не хватит. А до нового урожая еще жить и жить, если считать, что убирать начнут не раньше сентября, да и то — если погода позволит.
Я сидела, сцепив пальцы под столом — костяшки побелели от напряжения, хотя я и не замечала этого, пока не почувствовала легкое онемение в кончиках, — и слушала. Голос Томаса звучал ровно, без лишних эмоций, но каждое слово ложилось на стол тяжелым грузом, и я машинально отмечала про себя, как он перебирает пальцами край подоконника, когда называет очередную цифру или срок. Он добавил еще несколько мелочей: подгнила водосточная труба с южной стороны, и во время ливня вода течет прямо по стене, размывая фундамент у кухонного входа; в кузнице не хватает угля, последний воз привезли еще в мае, и кузнец уже дважды жаловался, что не может подковать лошадей и починить плуги; две крестьянские семьи из дальней деревни просрочили оброк уже на месяц, потому что нечего было отдавать — их единственная корова пала весной, а посевы вымокли в низине, и они прислали старосту с поклоном и пустыми руками. Каждый раз, произнося очередной пункт, он делал короткую паузу, словно давая мне возможность переварить услышанное, и я видела, как его прищуренные глаза на мгновение закрываются, прежде чем он продолжает.
Грета кивала каждому его слову — медленно, тяжело, опуская и поднимая подбородок, — и иногда вставляла свои подробности, когда Томас умолкал, чтобы перевести дыхание. Она рассказывала, что в кладовой завелась мышь, и уже успела прогрызть дыру в мешке с крупой, так что пришлось пересыпать остатки в жестяные банки; что штукатурка в коридоре второго этажа осыпается с потолка прямо на проход, и каждое утро служанка подметает белую крошку, которой становится всё больше; что челядь ропщет — она слышала это собственными ушами, когда проходила мимо людской, — потому что им уже два месяца не платили жалованье, и люди не знают, на что покупать себе свечи и мыло. Артур Горский, по её словам, задолжал и слугам, и местным торговцам, которые привозили в замок муку, соль и ткани; купец из соседнего города дважды присылал гонца с требованием оплатить старый счет, и оба раза гонец уезжал ни с чем.
Я смотрела на потемневший от времени потолок малой гостиной — на его низкие своды, где в трещинах застарелой штукатурки виднелись темные пятна сырости, и на тяжелую дубовую балку, проходившую под самым сводом, — и думала о том, что две недели назад моей самой большой проблемой был отчет для начальника, который надо было сдать к пятнице, а ещё — не забыть купить хлеб и молоко по дороге домой. Я вспомнила свой маленький письменный стол в офисе, на котором всегда стояла кружка с остывшим кофе, и стопки бумаг, аккуратно разложенные по папкам. А теперь у меня текла крыша, и вода капала на пол в трех комнатах, и я знала имена этих комнат — северная спальня, гардеробная и бывший кабинет, — хотя ни в одной из них ещё не ночевала. Голодали крестьяне, и я уже представляла их лица — загорелые, изрезанные морщинами, с настороженными глазами, — хотя видела их только издали, когда они кланялись у ворот по воскресеньям. И нечем было кормить лошадей — тех самых пятерых, которых я мельком видела в конюшне, когда Мэй водила меня показывать хозяйство, и которые сейчас стояли в стойлах и жевали последние пучки сырого сена. И никого, кроме меня, эти вопросы решать не собирались — я понимала это по тому, как Томас и Грета смотрели на меня, ожидая ответа, и как их пальцы непроизвольно постукивали или сжимались, выдавая их собственную тревогу.
— Хорошо, — сказала я наконец, разжав пальцы и положив ладони на край стола, чтобы ощутить под ними прохладную, чуть шершавую поверхность старого дерева. Голос прозвучал тише, чем хотелось бы, почти шепотом, и я прочистила горло, прежде чем продолжить, стараясь, чтобы в нём появилась хоть какая-то твердость. — Хорошо. Расскажите мне все по порядку. С чего предлагаете начать?
Я перевела взгляд с Томаса на Грету и обратно, ожидая их ответа. За окном продолжал идти дождь, и капли равномерно стучали по стеклу, а в комнате повисла та особенная тишина, которая наступает, когда сказаны самые трудные слова и настала пора решать, что делать дальше.
Глава 2
Мы проговорили часа два, не меньше. За это время свет за окнами успел перемениться — серое утро перетекло в плотный, ровный полдень, и в комнате стало чуть светлее, хотя дождь не утихал и по-прежнему барабанил по стеклу и по подоконнику, создавая тот равномерный фон, к которому я уже начала привыкать. Грета и Томас говорили по очереди, иногда перебивая друг друга, но без раздражения — скорее, по привычке совместно вести хозяйственные дела, наработанной за многие годы, когда они делили заботы о замке между собой. Голос Томаса звучал ниже и отрывистее, он чаще смотрел в свой засаленный листок с подсчетами, водя по нему пальцем и сверяя цифры; Грета же говорила более плавно, с долгими паузами между фразами, словно обдумывая каждое слово, и её руки то ложились на стол плашмя, то сжимались в кулаки, когда речь заходила о самых тревожных вещах.
Я слушала, стараясь запомнить каждую деталь — имена слуг, сроки поставок, состояние амбаров и погребов, — и время от времени задавала уточняющие вопросы, чтобы прояснить то, что казалось мне неясным. Томас отвечал кратко, по делу, иногда доставал из кармана тот самый засаленный листок с какими-то своими подсчетами, разворачивал его и показывал мне столбики цифр, выведенные твердым, но небрежным почерком, а затем прятал обратно, похлопывая по карману ладонью. Грета же больше рассказывала о внутреннем порядке замка: кто из слуг на что способен — кто быстро чинит мебель, кто умеет обращаться с лошадьми, кто может заменить повара в случае болезни, — какие продукты еще можно найти в кладовых, если пересмотреть все закрома и заглянуть в самые дальние углы, что лучше сделать в первую очередь, чтобы не допустить ухудшения и без того тяжелого положения.
К концу разговора у меня в голове сложилась более-менее ясная картина, хотя отдельные детали всё ещё оставались туманными: я не знала точного количества зерна в амбарах, не представляла, сколько именно досок нужно для ремонта крыши и где их взять, и понятия не имела, есть ли в округе кровельщик, который согласится работать без немедленной оплаты. Но главное — я поняла, что первым делом нужно было решить самые неотложные и недорогие проблемы, те, что можно закрыть без больших затрат и без долгих приготовлений.
Мы сошлись на том, что с мышью — а оказалось, что мышь в кладовой была не одна, Грета уточнила, что видела следы по крайней мере трех, но пока только одна доставляла заметные хлопоты, прогрызая мешки и оставляя помет на полках, — лучше всего справится обычный кот, которому не нужно платить и который сам будет искать пропитание, не требуя специального ухода. Томас сказал, что в деревне у его соседа недавно окотилась кошка, и через пару дней он принесет одного котенка постарше, которого уже можно пускать в подвал — не слишком маленького, чтобы не заблудился, но ещё достаточно молодого, чтобы привыкнуть к новому месту и быстро освоиться с мышиной охотой. Грета одобрительно кивнула, и я заметила, как её лицо чуть разгладилось при этих словах: она сказала, что мышеловов в замке давно не держали, последний кот умер ещё при отце Артура Горского, и пора бы завести снова, потому что без кота в старых каменных подвалах мыши плодятся быстро и портят всё, до чего могут добраться.
Затем я вспомнила про деньги. Челядь, как выяснилось, не получала жалованья уже два месяца, и люди терпели — Грета говорила, что они по-прежнему выполняли свою работу, не отлынивая, и даже не жаловались открыто, только перешептывались в людской по вечерам, — но терпение их заканчивалось, и экономка уже слышала намёки на то, что некоторые подумывают уйти в город наниматься к богатым торговцам. Я сказала, что расплачусь с ними завтра. Это решение далось мне не сразу, потому что я не знала, сколько именно задолжал Артур Горский и хватит ли монет, которые я видела в кабинете — я помнила только, что мешочек был довольно тяжелым, когда я случайно задела его краем рукава, но не имела представления о его содержимом. Однако откладывать дальше было нельзя: слуги, оставшиеся без денег, могли просто разойтись, а без них замок опустеет, и приводить его в порядок будет уже некому. Я мысленно прикидывала, что даже если в мешочке серебро, а не золото, то на жалованье прислуге его должно хватить — людей в замке было не так много, около дюжины человек, если считать вместе с кухонными работниками и конюхами.
Грета облегченно выдохнула — по тому, как напряглись её плечи, когда она заговорила о долгах, и как она слегка подалась вперёд, опершись локтями о стол, я поняла, что эта тема тяготила её больше всего, возможно, даже больше, чем крыша или урожай. Она опустила голову на мгновение, и мне показалось, что она шевельнула губами, словно беззвучно произнося благодарность, но ничего не сказала вслух. Томас же просто кивнул и спросил, в котором часу завтра собрать всех во дворе — ему хотелось знать, как рано надо поднимать людей и стоит ли откладывать утренние работы, чтобы все успели собраться. Я ответила, что сразу после завтрака, примерно через час после рассвета, когда слуги уже закончат с утренней уборкой и смогут уделить время этому собранию.
После того как мы договорились о коте и о выплате жалованья, Грета и Томас переглянулись — этот взгляд был коротким, но выразительным, и в нём читалось что-то вроде взаимного подтверждения, словно они оба знали, что главные трудности ещё впереди. Я поняла это по тому, как они одновременно перевели взгляд на меня, и по той небольшой, почти неуловимой паузе, которая возникла между ними, прежде чем кто-то из них заговорил снова. Я села прямее, положив руки на стол, и приготовилась слушать дальше, понимая, что самое трудное впереди.
— С крышей, госпожа, — начал Томас, понизив голос так, что я едва расслышала его поверх шума дождя за окном. Он сделал шаг от подоконника и приблизился к столу, положив ладони на спинку стула напротив меня, и в этом жесте чувствовалась привычка опираться на что-то твердое во время разговора. — Просто так не справиться. Нужны доски, черепица и плотник, который умеет работать на высоте — не каждый согласится лезть под самую крышу, да ещё в такую погоду. Бывший хозяин знал одного мастера в городе, старика с сыновьями, они специализируются на кровельных работах, но тот берет дорого — за день просит столько же, сколько простой работник за неделю, — да и ехать за ним — полдня, если дорога сухая, а сейчас она размокла и телега увязнет. Я могу съездить сам, если вы позволите взять лошадь и немного монет на задаток — нужно хотя бы пообещать мастеру половину платы вперед, чтобы он собрался и приехал, а то он не поверит на слово, зная, что господин Артур задолжал ему за прошлый ремонт.
Я подумала, глядя на свои руки, лежащие на столе, и машинально провела большим пальцем по костяшкам, чувствуя холод дерева под ладонями. Денег в мешочке неизвестно сколько — я ещё не пересчитала их, и эта неизвестность тяготила, но крыша не потерпит до зимы: если оставить её как есть, вода размоет не только потолки в трёх комнатах, но и стены, а тогда ремонт обойдётся вдесятеро дороже.
Мы решили, что Томас отправится в город послезавтра, чтобы завтрашний день ушёл на подготовку — проверить подковы у лошади, смазать колёса телеги и собрать образцы черепицы, чтобы мастер мог сразу понять, какая именно нужна. А пока — хотя бы временно заткнуть самые худшие места в северном крыле: я слышала от Греты, что в трёх комнатах вода уже капает не по каплям, а тонкой струйкой, и ведра приходится менять каждые два часа вместо трёх. Грета сказала, что в сарае за конюшней сохранились старые холсты, плотные, пропитанные чем-то вроде смолы, и несколько кусков толя, которые дядюшка велел в своё время выбросить, но она припрятала, потому что "в хозяйстве всё пригодится". Она пояснила, что холсты лежат на верхних полках, сложенные в рулоны, и хоть края их немного истлели, середину ещё можно использовать, а толь — это толстый, просмоленный картон, который не промокает несколько месяцев, если его правильно закрепить. Я разрешила использовать их для латания дырок, и Грета согласно кивнула, сказав, что завтра утром пошлёт конюха с лестницей на крышу, чтобы тот хотя бы набросил куски на самые прохудившиеся места и прижал их камнями, пока не приедет мастер.
С сеном для лошадей выходило сложнее. Я представила их — в конюшне, которую видела лишь мельком, было сыро и темно, и запах прелого сена смешивался с лошадиным потом; Томас упоминал, что они уже отощали, и старый мерин особенно плохо выглядит, его рёбра проступают через кожу. Луга мокрые, свежего сена нет — за две недели, что я здесь, не было ни одного дня без дождя, — а то, что осталось в стогу, почти всё скормили: запас был рассчитан только до середины июля, а сейчас уже конец месяца. Томас предложил поговорить с соседней деревней за рекой, которая называется Верховье, — у них, говорят, в этом году сенокос удался, потому что их поля расположены на возвышенности, где вода не застаивается, и они уже успели скосить и высушить траву в один из редких солнечных промежутков. Можно попробовать выменять несколько возов на что-нибудь — они сами недавно обращались к управляющему с просьбой об отсрочке оброка, но Томас тогда не решился без моего ведома. Я спросила, на что именно менять. Управляющий замялся: я заметила, как он потёр переносицу и отвёл взгляд к окну, словно собирался с мыслями, — но потом ответил, что у соседей не хватает соли, они не успели запастись до дождей, и их запасы почти иссякли, а также железных скоб для телег; у них сломалось несколько колёс, а кузнец в их деревне заболел, и починить некому. В замковой кладовой нашлось бы и то и другое, если поискать. Грета, услышав это, тут же подтвердила, что соль есть в мешках, в дальнем углу подвала, по крайней мере три больших мешка по полпуда каждый, а старые скобы, снятые с разобранной повозки, можно переплавить в кузнице и отковать заново, хотя на это уйдёт пара дней работы. Я согласилась, обдумав, что соль и железо — это расход, но без сена лошади не протянут до осени, а значит, и обмен неизбежен. Томас решил завтра же послать верхового к соседям — одного из конюхов, который знает дорогу и умеет договариваться с крестьянами, — чтобы узнать, согласны ли они на обмен и сколько именно возов они готовы отдать за наши припасы.
Самым тяжелым оказался урожай и припасы. Неурожай — это не та проблема, которую можно решить за день или даже за месяц; я понимала это, слушая Грету, которая перечисляла цифры и даты с такой точностью, будто держала в голове целую бухгалтерскую книгу. Она сказала прямо, без обиняков, глядя мне в глаза поверх своих сложенных рук: если ничего не менять, к середине зимы в замке и в деревнях начнется голод, и тогда людям придётся уходить на заработки в город или продавать последний скот, чтобы купить хлеб по взвинченным ценам. Я спросила, что делали в прошлые неурожайные годы при дяде Артуре — была ли у него какая-то стратегия или он просто надеялся на лучшее. Томас ответил, что обычно покупали зерно в северных графствах, где дожди не так губительны, потому что там почва песчаная и вода уходит быстро; у них был постоянный торговец, который привозил рожь и овёс дважды в год, но в этом году он не приехал, потому что господин Артур задолжал ему за прошлую партию. Для этого нужны деньги, а казна пуста — Томас развёл руками, показывая, что в сейфе, который он проверил на днях, лежит только горсть медяков и несколько серебряных монет, которых хватит разве что на мелкие расходы.
Второй способ, по его словам, — сократить посевные площади под пшеницу и засеять больше репой и кормовой свеклой, но это уже на следующий год, а сейчас нужны были немедленные меры, и он замолчал, глядя на меня с ожиданием, словно надеялся, что я предложу что-то такое, чего он сам не придумал. Я сидела, слушая, как дождь стучит по стеклу, и пыталась представить себе масштаб бедствия — поля, которые я никогда не видела, амбары, которые я не посещала, и людей, которых знала только по именам, — но картинка складывалась с трудом, и я чувствовала, как тяжесть этих слов ложится на мои плечи всё плотнее.
Мы продумали несколько шагов, и каждый из них я мысленно проговаривала про себя, чтобы не упустить ни одной детали.
Во-первых, переписать все запасы в погребах и кладовых — не только муку и крупу, но и соленья, масло, сушеные травы и всё, что хранится в бочках и мешках, — чтобы точно знать, на сколько дней их хватит при нынешнем расходе и можно ли урезать порции, не доводя людей до истощения. Грета взялась за это завтра же с утра, сказав, что возьмёт с собой ключницу и молодую помощницу, которая умеет писать, и они спустятся в подвал сразу после того, как подадут завтрак в малую столовую. Она пообещала составить список в двух экземплярах: один для меня, второй для себя, чтобы всегда иметь под рукой точные цифры.
Во-вторых, отправить Томаса в город не только за плотником, но и разведать цены на муку и крупу у местных торговцев — может, удастся договориться об отсрочке платежа до осени, когда крестьяне соберут хоть что-то и появится возможность расплатиться зерном или другой продукцией. Томас кивнул, уточнив, что знает одного купца на рыночной площади, который раньше имел дела с дядей Артуром и, возможно, согласится на такие условия, если ему пообещать двойную плату весной, но для этого нужно будет подписать бумагу с печатью замка.
В-третьих, я предложила проверить, нет ли в окрестных лесах дичи и грибов — я помнила, как в детстве в деревне у бабушки мы собирали подосиновики и белые, и их хватало, чтобы разнообразить скудный стол на несколько недель, — это могло бы подкормить и людей, и лошадей, хотя последним, конечно, нужнее сено, но листья и молодые ветки тоже могут стать подспорьем. Томас хмыкнул — я услышала этот короткий, сдержанный звук, — но не стал спорить: он признал, что лесные угодья при замке никто не охранял уже много лет, и охотиться в них можно было свободно, без специального разрешения, главное — не заходить на земли соседей, где могут быть капканы.
— Только, госпожа, — добавил он, прищурившись и глядя на меня с той смесью уважения и сомнения, которая появлялась у него каждый раз, когда речь заходила о необычных для него способах решения проблем, — наших крестьян посылать в лес надолго нельзя, у них свои поля, и сейчас как раз пора прополки и защиты от вредителей, так что отлучаться они могут только на полдня, не больше. Придется либо нанимать сборщиков за долю — людей из соседних деревень, которые не имеют своей земли и готовы работать за часть собранного, — либо самим ходить, то есть выделять людей из челяди, а их у нас и так немного. А челядь и так ропщет из-за задержек с жалованьем, и если заставить их ещё и в лес ходить, не давая за это платы, они могут просто отказаться.
Я сказала, что подумаю над этим завтра: мне нужно было время, чтобы взвесить все варианты и понять, сколько человек можно выделить без ущерба для повседневных дел. Грета вздохнула — я услышала её глубокий, протяжный выдох, — но промолчала, лишь перевела взгляд на свои руки, которые всё ещё лежали на столе, и я заметила, как она слегка сжала пальцы, словно удерживая себя от того, чтобы возразить.
В той спешке, когда мы обсуждали сено и обмен с соседями, я упустила из виду, что в кузнице нет угля. Томас тоже спохватился уже на лестнице, когда я окликнула его и напомнила об этом, услышав, как он перешагивает через порог в коридор. Он остановился и обернулся, и я увидела, как его лицо на мгновение озарилось пониманием собственного упущения — он прихлопнул себя ладонью по лбу, что было жестом, не свойственным его обычно сдержанной манере.
Мы вернулись в малую гостиную, и я спросила напрямую, глядя на него и на Грету:
— Как же переплавлять скобы, если нечем топить горн?
Я сама не была знакома с кузнечным делом, но знала, что для плавки металла нужен жар, а уголь даёт именно такой жар — обычные дрова не подходят, они слишком быстро прогорают и не дают нужной температуры.
Томас потер лоб — я видела, как его пальцы прошлись по глубоким морщинам на коже, словно он пытался стереть с себя эту ошибку, — и признал, что не подумал о топливе, когда предлагал переплавку. Грета сидела молча, сложив руки на животе, но по её лицу было видно — она знала эту проблему, наверняка помнила, что уголь кончился ещё весной, и ждала, когда мы до неё дойдём, не желая перебивать наши рассуждения лишними замечаниями.
После короткого размышления — я смотрела на тёмные гобелены на стенах, а в ушах у меня стоял ровный шум дождя, который стал немного тише, но не прекратился, — мы решили не переплавлять скобы вовсе. В кладовой, как вспомнила Грета, нашлось около дюжины старых, но целых железных скоб, оставшихся после починки телег два года назад: они лежали в ящике под лестницей, смазанные маслом, чтобы не ржавели, и никто ими так и не воспользовался. Их можно было отдать соседям в том виде, как они есть — для хозяйства, для починки колёс и тележных осей, они всё равно годятся, даже если не новые и с небольшими следами коррозии. А если соседям нужен именно переплавленный металл, чтобы отковать что-то особенное, то придется либо покупать уголь, либо искать другой товар для обмена: например, предложить им мёд или воск, если они есть в запасах, или тёплую одежду из старых вещей дядюшки Артура, которые всё равно никто не носит.
Томас сказал, что попробует договориться на скобы без переплавки: он знал крестьянскую психологию и был уверен, что обычно крестьяне не привередничают, лишь бы железо было прочным и не гнулось, а внешний вид их не заботит. А если не согласятся — тогда он поищет у них же, в той же деревне, не продаст ли кто лишний мешок угля из тех запасов, которые делают на зиму для собственных кузниц и печей: иногда у них остаётся излишек, который они готовы обменять на что-то нужное. Тогда и переплавить можно будет, и кузница оживет, и мы сможем не только скобы, но и другие инструменты привести в порядок.
Я согласилась, кивнув и чувствуя, как внутри меня успокаивается этот маленький узел беспокойства — не самый главный, но один из многих, который удалось развязать.
Когда мы закончили, за окном уже смеркалось. Свет стал гуще, серым, и в малой гостиной сделалось почти темно; я заметила, как Грета потянулась к свече, стоявшей на каминной полке, и зажгла её от огнива, и язык пламени осветил её лицо, сделав его мягче и спокойнее.
Мы разошлись по своим делам: Грета пошла на кухню проверить ужин, Томас вышел во двор, звеня ключами, чтобы запереть ворота перед ночью. Я поднялась к себе по той же тёмной лестнице, держась за чугунные перила, на ощупь привыкая к их прохладной гладкости, и вошла в свою комнату. Села на край постели, на плотное шерстяное покрывало, и долго смотрела на огонек свечи, который я зажгла от той, что взяла в гостиной. Пламя колебалось от малейшего сквозняка, отбрасывая тени на каменные стены, и я смотрела на него, не мигая, пытаясь утихомирить бег мыслей.
Решения были приняты, но каждое из них тянуло за собой десяток новых вопросов: хватит ли денег на плотника, согласятся ли соседи на обмен, сколько именно зерна нужно закупить и где взять на это средства, сколько людей удастся отправить в лес и не обернётся ли это новыми проблемами. Я постаралась не думать о них сейчас, чтобы не растревожить себя перед сном, а просто записала на клочке бумаги, который нашла в ящике комода, основные пункты, аккуратно выводя буквы при свете свечи: крыша — Томас в город послезавтра, сено — обмен на соль и скобы, припасы — проверка кладовых, разведка цен, лес — подумать о сборщиках. И мыши — кот у соседа. И долги — расплатиться завтра с челядью.
Список получился длинным, столбик цифр и слов занял почти весь листок, и я перечитала его дважды, проверяя, не забыла ли чего-то важного. Я сложила бумажку вчетверо и убрала её в нагрудный карман платья, где она лежала, касаясь ткани, напоминая о себе лёгким шуршанием при каждом движении.
За окном уже не было видно ни крыш, ни деревьев — только сплошная темнота и редкие отсветы далёкой молнии, которые на мгновение выхватывали из мрака мокрые ветки. Я погасила свечу и легла, укрывшись покрывалом, чувствуя, как усталость накатывает волнами, но сон не приходил долго. Завтра предстоял долгий день.
Глава 3
На следующее утро я встала рано. За окном еще было серо — небо затягивали плотные, низкие облака, сквозь которые только начинал пробиваться бледный утренний свет, но дождь, наконец, прекратился, и в комнате стало тихо: не было привычного за две недели мерного стука капель по стеклу и подоконнику. Я присела на край кровати, прислушиваясь к этой непривычной тишине, и ощутила, как снаружи через неплотно прикрытую створку окна тянет свежим, влажным воздухом, смешанным с запахом мокрой листвы и камня. Я умылась холодной водой из медного кувшина, оставленного Мэй с вечера, — она стояла на туалетном столике, и вода в ней за ночь сделалась ледяной, так что я вздрогнула, когда коснулась её ладонями, но это помогло окончательно стряхнуть остатки сна, — затем вытерлась жестким льняным полотенцем, висевшим на спинке стула, и оделась потеплее, натянув поверх тонкой рубашки один из шерстяных свитеров, привезённых из дома, и плотную юбку до щиколоток, которую нашла в шкафу комнаты.
Я спустилась в большой зал, где уже собралась челядь. Решили собирать их там, а не во дворе, так как было сыро и довольно прохладно, и земля под ногами после трёхдневного ливня превратилась в густую грязь, в которой увязали сапоги; большой зал же был сухим, хотя и холодным, с высоким сводчатым потолком, от которого тянуло сквозняком, и с длинными узкими окнами, через которые утренний свет ложился на каменный пол неровными прямоугольниками.
Грета построила их ровно — человек двенадцать, не считая кухонных девок и конюха, которые тоже стояли в общем ряду, вытянувшись вдоль стены под старыми штандартами, висевшими здесь ещё неизвестно с каких времён. Я увидела знакомые лица: Мэй в своём сером переднике, стоявшую ближе всех к выходу, старого садовника с обветренным лицом и мозолистыми руками, двух парней из конюшни в засаленных куртках, повариху и её помощницу, а также нескольких мужчин и женщин, которых я видела лишь мельком, когда они проходили по коридорам или пересекали двор. Люди стояли тихо, но я видела, как они исподлобья поглядывали на меня: кто-то опускал глаза в пол, кто-то смотрел мне прямо в лицо с настороженной прямотой, и в воздухе висело напряжение, почти осязаемое, как та сырость, что пропитала стены замка. Никто не верил, что новая хозяйка заплатит — я читала это по их неподвижным позам, по тому, как они сжимали руки перед собой или прятали их в карманы, по коротким переглядываниям, которые мгновенно прекращались, стоило мне перевести взгляд в их сторону.
Я попросила Томаса назвать сумму долга каждому — он стоял сбоку от меня, держа в руках потёртую тетрадь с записями, и читал имена и цифры негромким, ровным голосом, называя, кто сколько недополучил за два месяца, — затем подошла к столу, стоявшему у дальней стены, на котором я заранее положила кожаный мешочек, и развязала шнурок, затянутый тугим узлом. Пальцы мои немного дрожали от холода и волнения, когда я расправляла горловину мешочка и высыпала часть монет на стол: серебро и медь, с разными оттисками, но все одинаково холодные и гладкие на ощупь. Монеты были незнакомыми — с какими-то птицами с распростёртыми крыльями и коронами, украшенными мелкими завитками, — но на вес и на ощупь казались настоящими, и я надеялась, что их признают законным платёжным средством. Я отсчитывала медленно, чтобы не ошибиться, сверяясь с цифрами, которые называл Томас, и клала каждую монету прямо в протянутую ладонь слуги, чувствуя, как металл покидает мои пальцы, оставляя на них лёгкий холодный след.
Челядь принимала молча. Я видела, как некоторые сжимали монеты в кулаке, не разгибая пальцев, словно боялись, что деньги исчезнут, если они разожмут ладонь; другие же держали их на открытой руке, разглядывали, переворачивали, и по их лицам пробегало то ли облегчение, то ли удивление. Только одна пожилая кухарка, когда получила своё, коротко выдохнула — я услышала этот звук среди тишины, похожий на сдавленный вздох, — и проговорила тихо, но отчётливо:
— Спасибо, госпожа.
Её голос был хриплым и низким, и я заметила, как она слегка поклонилась, прежде чем отойти в сторону.
Когда последний слуга отошёл от стола, я затянула мешочек, пропустив шнурок между пальцами и завязав его на тот же узел, что и прежде. Внутри оставалось примерно половина того, что я отдала: я чувствовала это по весу, когда поднимала мешочек в руке — он стал заметно легче, кожа его обмякла и уже не так туго натягивалась на содержимом, как утром. Я не пересчитывала точно оставшееся серебро, потому что не хотела задерживать людей лишними манипуляциями, но в памяти у меня отпечатался этот новый вес — лёгкий и тревожный, который говорил о том, что запасы не бесконечны.
Грета задержалась, когда остальные уже начали расходиться по своим делам — кухонные девки направились в сторону кухни, конюхи к выходу во двор, остальные разбрелись по коридорам, — и подошла к столу, чтобы помочь убрать со стола пустую деревянную подставку, на которой я держала мешочек во время отсчёта. Она собирала монетную крошку и мелкий сор, который остался от старой ткани, покрывавшей стол, и я поблагодарила её тихо, чтобы никто больше не слышал: мне показалось, что в её молчаливом присутствии была поддержка, которую я не могла бы выразить словами. Она лишь кивнула в ответ и, сложив тряпицу, вышла из зала, оставив меня одну среди высоких стен и приглушённого света утра.
Я поднялась на второй этаж, в кабинет Артура Горского — по той же лестнице, с теми же тёсаными ступенями и чугунными перилами, которые уже начали казаться мне привычными, и по длинному коридору, где висели те же тёмные гобелены, укрытые от света тяжёлыми шторами. Дверь в кабинет была приоткрыта, и я вошла внутрь, остановившись на пороге, чтобы дать глазам привыкнуть к полумраку, царившему за высокими окнами, задернутыми плотными занавесками.
Кабинет был небольшой, с одним высоким окном, выходящим на северный двор — я видела через него серую мостовую, мокрые доски колодца и край конюшенной крыши, с которой всё ещё срывались редкие капли, поблёскивая на утреннем свету. Мебель здесь стояла простая, без излишеств: письменный стол из тёмного дуба с потёртой столешницей, на которой чернильница и оловянный подсвечник оставили свои вековые следы; два стула с прямыми спинками, обтянутые вытертой кожей; и высокий шкаф с бумагами, до самого верха заполненный папками и свёрнутыми в рулоны картами. В углу кабинета стояла небольшая этажерка с несколькими книгами в кожаных переплётах, корешки которых выцвели до неразличимого цвета, и на подоконнике лежала забытая кем-то пара старых очков в железной оправе.
Я зашла, плотно притворила за собой дверь, и она закрылась с глухим, тяжёлым стуком, который разнёсся по комнате и затих среди высоких стен. Затем я, подумав, повернула ключ в замке — он вошёл в скважину с лёгким скрежетом, и я услышала, как щёлкнул металлический язычок, отделяя меня от остального замка и его обитателей. Мне нужно было остаться одной, чтобы никто не вошёл, не прервал, не заставил отвлечься на вопросы и просьбы.
Раньше я старалась не заглядывать в бумаги. Первые две недели я жила как во сне — обустраивалась в отведённой мне комнате, расставляя свои немногочисленные вещи на полках и в комоде, привыкала к холодным каменным стенам, которые по ночам отдавали накопленный за день холод, и к высоким потолкам, создававшим в комнате особую, давящую тишину; я училась различать слуг в лицо, запоминая их имена и привычки, старалась не перепутать Мэй с другой молоденькой служанкой, которую звали Лизетта, и понять, кто из мужчин отвечает за дрова, а кто за лошадей.
Документы, оставленные дядюшкой, пугали меня своей официальностью и непонятными терминами, названиями, которые ничего не говорили моему уму, привыкшему к другим словам. Я отодвигала их в сторону, находила другие занятия — осматривала залы, прогуливалась по внутреннему двору, помогала Грете пересчитывать посуду на кухне, — лишь бы не прикасаться к стопкам пожелтевшей бумаги, лежавшим в столе и шкафу. Но теперь, когда деньги были розданы, а первые хозяйственные решения приняты, прятаться дальше стало невозможно; я чувствовала, что без этих документов я не узнаю, чем на самом деле владею и с чем мне предстоит иметь дело в ближайшие месяцы.
Я села за стол, отодвинув тяжёлый стул так, чтобы он скрипнул ножками по каменному полу, и выдвинула средний ящик, в котором лежала самая толстая папка — та, что была сверху, придавленная тяжёлой чернильницей. Кожаная обложка, потрескавшаяся и потемневшая от времени, на ощупь была сухой и чуть шершавой, а по краям её покрывали мелкие царапины, оставленные долгим использованием. Завязки из грубого шнурка, когда-то светлые, теперь стали серовато-бурыми; я развязала их, распутывая узел, который держался крепко, словно его не трогали годами, и открыла папку.
Первым оказалось свидетельство о титуле — плотный лист пергамента, пожелтевший по краям и покрытый сетью мелких трещин, но всё ещё прочный на ощупь. Артур Горский, мой дальний родственник по материнской линии, носил титул герцога, и это было написано ровными, каллиграфическими буквами, выведенными тёмными чернилами, которые почти не выцвели. В бумаге, скреплённой тремя сургучными печатями — две красные, одна тёмно-зелёная, каждая со своим выпуклым рисунком, — говорилось, что после его смерти все права и привилегии переходят ко мне, Маргарите Астартовой, как единственной законной наследнице. Отныне я — герцогиня. Внизу стояла подпись, завитая и торжественная, и дата — десять лет назад, когда титул был подтверждён после какой-то проверки.
Я перечитала эту фразу трижды, водя пальцем по строкам, и каждый раз слово «герцогиня» казалось мне всё более чужим, как будто оно относилось к кому-то другому, а не ко мне, сидящей в этой комнате в простом свитере с закатанными рукавами. Слово не укладывалось в голове: я вспомнила свой старый офисный стол, заставленный папками с отчётами, и свой почтовый ящик, куда опускали квитанции, и пустой холодильник, который я вечно забывала наполнить. Ещё совсем недавно я заполняла отчёты и разбирала жалобы клиентов, а теперь я — герцогиня. Это звучало чужеродно, почти нелепо, но бумага с печатями не врала — я ощупала пальцами выпуклые края сургуча, провела по ним ногтем, убеждаясь в их подлинности. Я отложила свидетельство в сторону, положив его на чистый угол стола, чтобы оно не мешалось под рукой, и взялась за следующую бумагу, лежавшую прямо под ним.
Это была опись земель — несколько скреплённых вместе листов, исписанных мелким, но разборчивым почерком, с множеством приписок на полях и пометок, сделанных другим, более торопливым пером. Опись была датирована прошлым годом, и я заметила, что на некоторых строках стояли более свежие приписки, сделанные уже после этой даты, — возможно, самим дядей Артуром или его управляющим. Я водила пальцем по строчкам, читая названия урочищ и угодий, и пыталась представить себе, что именно теперь принадлежит мне.
Герцогство тянулось на много миль — от каменистых холмов на востоке, где, как было отмечено, почва была непригодна для пахоты, но годилась для выпаса овец, до медленной реки на западе, которая служила естественной границей с соседними владениями. В моём владении находились обширные леса, в которых, как значилось в описи, водилась дичь — лоси, кабаны, зайцы и так далее, — и можно было собирать грибы и ягоды, но при этом в примечании было сказано, что последние пять лет никто не вёл учёта добычи и не выдавал лицензий на рубку, поэтому лес фактически оставался бесхозным. Две трети этих лесов, как следовало из пометок карандашом на полях, были заброшены — туда никто не ходил за дровами и не отправлял охотников уже лет десять, тропы заросли, и только местные крестьяне изредка забирались на опушки, чтобы собрать валежник и хворост для своих печей.
Луга, перечисленные в следующем разделе, занимали низины вдоль реки — это были широкие, ровные пространства, когда-то дававшие хорошее сено, но почти все они, как отмечалось в описи, страдали от избыточной влажности из-за частых разливов, и в последние два года там косили только на самых высоких участках, оставляя остальное под водой.
Поля — те, что ещё обрабатывались, и их было заметно меньше, чем значилось в старых записях, — теснились вокруг деревень, и в описании каждого участка упоминалось, насколько он истощён или засорён сорняками.
В сухом остатке значились три озера, одно из них с рыбой — лещом и окунем, как было помечено на полях, — и пять ручьёв, пригодных для водопоя скота и для полива огородов, если только удавалось отвести воду в нужном направлении.
Дальше шли деревни. Я читала названия, которых никогда не слышала — Верхние Глины, Нижние Глины, Старое Костянище, Новая Мельница, и ещё несколько, — и каждое из них вызывало в моём воображении лишь смутные, обобщённые картины: низкие избы, заросшие усадьбы, грязные улицы после дождя. После каждого названия стояли цифры — число дворов и число душ, записанные чётко, с интервалами, как в переписи. Я увидела, что почти везде эти первоначальные цифры были зачёркнуты тонкой чернильной линией, и сверху тем же почерком, но более торопливым и неровным, были приписаны новые, ещё меньшие числа. В одной из деревень дворов было двадцать семь, а переписано на четырнадцать; в другой — тридцать один, а осталось одиннадцать. Я поняла, глядя на эти строки, что крестьяне уходили — кто-то из-за неурожаев, кто-то из-за долгов, кто-то, возможно, просто искал лучшей доли в городах или соседних владениях, — и деревни пустели. Дома, как следовало из кратких приписок на полях, не ремонтировались: крыши протекали, стены оседали, и многие избы стояли с провалившимися кровлями, как и в замке, но здесь некому было даже попытаться их латать. Из всего населения, которое когда-то кормило герцогство — судя по старым цифрам, несколько сотен душ, — оставалась, возможно, треть, и эта треть сейчас смотрела на меня с надеждой и тревогой из своих полусгнивших домов, сама не зная, что принесёт ей новое хозяйское имя.
Я закрыла опись и положила ее на стол, чувствуя, как под пальцами остывает шершавая поверхность обложки. Потом раскрыла снова, перелистнула несколько страниц и перечитала самые скорбные места — те, что заставляли сердце сжиматься от ровной, холодной безысходности. Полуразрушенные деревни с провалившимися крышами и заколоченными ставнями, где из двадцати домов только в пяти ещё дымили трубы. Мало крестьян — в несколько раз меньше, чем было двадцать лет назад, и почти поголовно старики, женщины да дети, потому что мужчины уходили на заработки в города и не возвращались. Земля, которая не родит, потому что нет рук, чтобы её вспахать и засеять; поля зарастали бурьяном и чертополохом, и в описи было прямо сказано, что более трети пашни просто выведено из оборота. Лес, который никто не рубит, хотя дрова в деревнях нужны каждой зимой, — но нет ни людей, ни инструментов, ни желания идти в чащу, которая за десять лет стала почти непроходимой. Озёра, с которых уже два года не собирали налог рыбой, потому что старосты не могли найти лодок и сетей, а рыбаки разъехались по соседним владениям, где платили лучше.
В кабинете было тихо. За окном возились голуби на каменном карнизе — я слышала их воркование и шорох лапок по влажному камню, и этот живой, будничный звук казался странным на фоне моих мыслей. Свет за окном был ровным, без теней, — облака затянули небо плотной пеленой, и всё вокруг казалось выцветшим, лишённым чётких очертаний, как старые фотографии, которые долго хранились на солнце. Я сидела, сжимая край стола пальцами так, что под ногтями побелела кожа, и думала о том, что герцогиня без крестьян, без урожая и без денег — это не герцогиня. Это просто женщина в старом замке с дырявой крышей и пустыми погребами, которая может называть себя как угодно, но от этого ни хлеб не появится на столе, ни дрова в печи, ни тёплые одежды для людей, которым и так холодно и голодно уже не первый месяц. Титул, я всё яснее понимала это, не накормит людей и не починит телеги — он лишь накладывает на меня ответственность, которой я не просила и к которой не была готова, но от которой теперь не могла отказаться, потому что за этим титулом стояли живые люди, чьи имена я начинала запоминать и чьи лица уже не сливались в безликую толпу.
Я сложила бумаги обратно в папку, аккуратно расправив загнувшиеся углы и проверив, не выпала ли из переплёта какая-нибудь страница, но не убрала её в ящик, а положила на край стола, рядом со свидетельством о титуле и несколькими другими документами, которые успела просмотреть — так, чтобы они были под рукой, на виду, и я могла взять их в любой момент, не перебирая ящики и не задерживаясь лишними движениями.
Завтра нужно будет показать их Грете и Томасу, когда мы снова встретимся в малой гостиной, чтобы они могли увидеть те же цифры и названия, что и я, и, может быть, вместе мы сможем понять, что ещё можно сделать — есть ли какой-то скрытый ресурс, который я не заметила, или хотя бы способ протянуть до весны, не потеряв ни одной души. А пока я осталась сидеть в кабинете, глядя на серое утреннее небо за окном, на мокрые крыши конюшен и на голубей, которые перебирали лапками на карнизе, и пыталась привыкнуть к мысли, что теперь я не просто Маргарита, та самая, что сидела в душном офисе и строила планы на выходные, а герцогиня, и за мной — земли, леса и люди, которых нужно спасать, и что от моих решений зависит не только моя собственная судьба, но и судьбы тех, кто уже начал называть меня госпожой.
Глава 4
После того как я убрала бумаги обратно в папку и завязала шнурки, мне захотелось побыть одной еще немного, но в другом месте. Кабинет дядюшки давил на меня — слишком много нерешенных вопросов висело в воздухе, и даже стены, казалось, хранили в себе тяжесть его последних лет, когда он, возможно, сидел за этим же столом и размышлял о тех же цифрах, но так и не нашёл ответов. Мне нужно было пространство без столов, без папок, без описей и свидетельств — место, где я могла бы просто дышать и смотреть на что-то, что не требовало немедленного решения. Я вспомнила, что вчера, когда проходила мимо одной из дверей в восточном крыле, Грета обронила в ответ на мой рассеянный взгляд: «А там у нас книгохранилище. Только книг почти не осталось. Артур Горский не жаловал чтение, да и до него многие вывезли». Тогда я не придала этому значения, но сейчас эти слова отозвались во мне тихим, почти забытым любопытством — тем самым, которое в прошлой жизни заставляло меня задерживаться у витрин букинистических магазинов.
Я решила посмотреть. Выйдя из кабинета, я притворила дверь, но не заперла её, и пошла по коридору, поворачивая в восточное крыло, где свет из окон был ещё более приглушённым, потому что с этой стороны замок закрывали кроны старых вязов, росших вдоль стены. Книгохранилище находилось в конце длинного коридора на первом этаже, за тяжелой дубовой дверью с железной ручкой, на которой я заметила следы ржавчины и мелкие выбоины от многолетних прикосновений. Дверь поддалась не сразу — я налегла плечом, ощутив, как дерево сопротивляется, плотно пригнанное к косяку, и толкнула сильнее, и она с низким, протяжным скрипом отворилась, открывая мне узкий проём в полумрак. Внутри пахло пылью, сыростью и чем-то еще, отдаленно напоминающим старые страницы — тот особенный, чуть сладковатый запах, который появляется у бумаги, когда она долго лежит в прохладном, плохо проветриваемом помещении, впитывая влагу стен и время. Этот запах был слабее, чем я ожидала, потому что книг здесь действительно осталось мало, и воздух был скорее пустым и холодным, чем насыщенным
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
