Страница 1 из 2
Надежда Соколова
Леди Изумрудного замка
Глава 1
Лето выдалось на удивление добрым — не слишком жарким, но достаточно тёплым, с редкими, но своевременными дождями, которые не заливали поля, а питали их ровно настолько, чтобы всходы пошли в рост дружно и равномерно. Дожди приходили по ночам, словно кто-то невидимый поливал землю из огромного сита, а к утру небо прояснялось, и солнце бережно обсушивало листья, не давая им загнить. Я часто выходила на край поля, смотрела, как колосья наливаются тяжестью, и чувствовала, как внутри поднимается спокойная гордость. Я проводила ладонью по верхушкам ещё зелёных стеблей, чувствуя их упругость и шелковистую шершавость, вдыхала горьковатый запах созревающего зерна и считала дни до жатвы. То, что ещё год назад казалось невозможным — засеять землю, вырастить урожай, увидеть, как зелень покрывает склоны, — теперь было реальностью.
Однажды утром я сидела на крыльце, наслаждаясь прохладой перед наступающим зноем, когда ко мне подошёл Томас. Солнце только-только поднялось над зубчатыми кронами сосен, и по траве ещё стелился густой белый туман, который таял на глазах, открывая мокрые от росы камни у крыльца. Томас был в рубахе, с закатанными до локтей рукавами, которые обнажали загорелые жилистые предплечья, и в руках держал шапку, которую обычно снимал при разговоре со мной. На его сапогах блестели капли воды — значит, он обошёл поля с самого рассвета, пока трава ещё не просохла. Он остановился, чуть наклонил голову, и я заметила, как на его лбу блестит тонкая полоска пота, смешанная с утренней росой.
Он заговорил:
— Госпожа, доброе утро. Я хотел бы сказать вам о посевах. Я обошел все поля и огороды, и могу сказать точно — урожай будет хорошим. Озимые пережили зиму без потерь, яровые взошли почти все, даже на тех участках, где мы сомневались. На южном склоне, помните, мы боялись, что земля слишком камениста, — так там колосья стоят стеной, выше пояса. Если погода не подведёт, к осени мы соберём больше, чем в прошлом году. Намного больше. Я прикинул по числу снопов — если вязать так же туго, как учил мой отец, то на гумне у нас будет не меньше трёхсот копен, а это вдвое против прошлого года.
Я улыбнулась, чувствуя, как от его слов становится теплее на душе. Я перевела взгляд на его руки, сжимающие шапку, — пальцы были крепкими, с тёмными въевшимися полосками земли под ногтями, и я подумала, что такие руки не солгут.
— Это хорошая новость, Томас. Значит, мы сможем не только прокормить себя, но и что-то отложить на зиму? — переспросила я, хотя уже знала ответ, но хотела услышать его снова, чтобы укрепиться в этой радости.
— Да, госпожа. Я прикинул в уме — даже если часть урожая уйдёт на оброк и на семена для следующего года, у нас останется достаточно, чтобы пережить зиму без голода. Я посчитал по мешкам: если молоть зерно бережно, не теряя колосков, и сушить его в проветриваемом амбаре, то на каждого человека в замке и в деревне выйдет по полной мере ржаного хлеба до самого апреля. Конечно, до полного изобилия нам ещё далеко, но этот год будет не таким голодным, как предыдущий. Крестьяне тоже будут сыты, если не случится чего-то непредвиденного. Я уже велел старосте проверить все закрома внизу — там сухо, мыши не заводились, так что зерно ляжет надёжно.
Он помолчал, и я заметила, как он перевел взгляд на лес, темнеющий вдалеке, где за полосой ольшаника начинались густые дубравы, полные кабанов и тетеревов.
— Томас, — сказала я, — даже если урожай будет хорошим, я всё равно хочу, чтобы крестьяне знали: осенью они смогут бить дичь в лесах и ловить рыбу в озёрах. Пусть пользуются этим, как и в прошлом году. Но с тем же условием — часть они приносят в замок. Пусть приносят каждую пятницу к закату, чтобы я видела, сколько и чего принесли, и записывала в свою книгу. Это будет наша подушка безопасности на зиму. Никогда не знаешь, что случится, и лучше иметь запас. Поэтому я хочу, чтобы к первому снегу у нас в погребах висели окорока, стояли бочки с соленьями и короба с сушёной рыбой, и тогда никакая непогода нам будет не страшна.
Томас кивнул, и на его лице появилось то выражение облегчения, которое я видела уже не раз. Он переложил шапку из одной руки в другую, вытер тыльной стороной ладони лоб и чуть расслабил плечи, словно сбросил с них груз, который нёс с самого утра.
— Я скажу им, госпожа. Они будут рады. Многие уже начали поговаривать о том, что дичи в лесах в этом году много, а рыба в озёрах хорошо ловится. Я сам видел, как на прошлой неделе у мельничного омута плотва шла так густо, что мальчишки черпали её сачками, а в чащобе за дальним болотом следы кабана попадались чаще, чем заячьи петли. Но они ждут вашего разрешения, потому что боятся, что без него даже не возьмут удочку — помнят ещё, как при старом хозяине за самовольную охоту секли на конюшне.
— Скажи им, что я разрешаю, — ответила я. — Пусть охотятся и ловят, но с умом. Пусть не выбивают всё подчистую, оставляют зверя на развод. Особенно косуль и молодняк кабанов — пусть берут только старых секачей и больных, а молодых отпускают, чтобы на будущий год нам не остаться без добычи. И пусть приносят долю на кухню — Грета уже знает, как принимать и как сохранять. Я вчера говорила с ней, она проветрила коптильню, перебрала бочки для засолки и приготовила новые вязанки можжевеловых веток для копчения, так что места и соли у нас хватит.
Томас чуть улыбнулся — снова та редкая, сдержанная улыбка, которую я успела полюбить. Уголки его губ дрогнули, а в глазах мелькнул тёплый свет, будто я сказала ему что-то личное, а не просто хозяйское распоряжение.
— Я всё передам, госпожа. Они будут благодарны. Многие уже начали переживать, что запасов может не хватить, но если мы дадим им возможность добыть мясо и рыбу, они переживут зиму спокойнее. А для нас это будет дополнительный запас, который пригодится в любом случае. Я уже прикинул, что если каждый двор принесёт хотя бы по две тушки зайца и по ведру рыбы в месяц, к декабрю у нас на леднике сложится запас на три месяца вперёд.
Он задержался на мгновение, словно хотел добавить что-то ещё, и тихо сказал, чуть наклонив голову и глядя мне прямо в глаза, но не настойчиво, а скорее доверчиво:
— Госпожа, я хочу сказать вам, что за этот год вы сделали больше, чем Артур Горский за десять лет. Он редко думал о людях, а вы — думаете. Помните, он даже не знал, как зовут его собственного садовника, а вы каждое утро справляетесь о здоровье старухи Марты, которая уже не работает, но живёт у пруда. И они это видят. Поэтому они работают лучше, и поэтому они остаются. Вы создали место, где люди могут жить, а не выживать.
Я почувствовала, как к горлу подступил тёплый ком. Я не ждала от него таких слов, и они были для меня дороже любых похвал. Я опустила глаза на свои руки, сжатые на коленях, и заметила, что костяшки побелели от напряжения, но внутри разливалась такая тихая радость, какой я не знала с прошлой осени.
— Спасибо, Томас, — сказала я тихо, и голос мой чуть дрогнул, но я постаралась, чтобы он не заметил этой слабости.
Мы немного помолчали. Я слышала, как в траве у крыльца стрекочут кузнечики, как где-то за конюшней звенит колодезный ворот — кто-то уже начал дневную работу. Томас стоял неподвижно, только переминался с ноги на ногу, и я видела, как он мнёт пальцами край своей шапки, размышляя о чём-то.
— Госпожа, у меня есть одна мысль, — начал Томас, переминаясь с ноги на ногу и наконец решившись поднять на меня взгляд. Он кашлянул в кулак и поправил ворот рубахи, словно собирался с духом. — Я давно хотел её высказать, но всё ждал подходящего момента. Осень уже близко, и я думаю, что нам стоит попробовать пригласить купцов на ярмарку прямо сюда, на земли замка. Я заметил, что проезжие торговцы всё чаще останавливаются у нашего колодца, расспрашивают о зерне и мёде, и если мы дадим им место для шатров и обещаем защиту от разбойников, они привезут товары — ткани, соль, железные наконечники для сох, а может, и посуду.
Я посмотрела на него с интересом. Ярмарка в округе замка — это звучало неожиданно, но разумно. Я обвела взглядом горизонт, представила, как на той самой поляне заколышутся пёстрые полотнища палаток, как запахнет смолой и пряностями, и в груди шевельнулось что-то похожее на предвкушение.
— Расскажи подробнее, — сказала я, жестом предлагая ему сесть на ступеньку крыльца. Я отодвинулась чуть в сторону, освобождая место на тёплом дереве, и сложила руки на коленях, готовая слушать внимательно и не перебивая.
Томас сел, положив шапку на колени. Он опустился на ступеньку с лёгким скрипом, вытянул ноги в сапогах, по которым всё ещё ползли тонкие струйки утренней влаги, и принялся теребить пальцами край шапки, разглаживая потёртый шов.
— В прошлые годы купцы неохотно ездили к нам, потому что дороги были разбитые, и добираться было трудно. Я помню, как два года назад один суконщик из города застрял в грязи у самого поворота на мост и просидел там полдня, пока мы не вытянули его лошадей. Но теперь, когда мы привели дорогу в порядок, это стало возможным. Теперь даже тяжёлая телега с товаром проедет без труда, и возница не будет браниться на каждом ухабе. Я мог бы разослать вести в город и в соседние поместья, чтобы купцы знали, что в начале осени мы ждём их здесь. Я пошлю гонцов. Купцы приехали бы с товарами, припасами. А наши крестьяне могли бы продать излишки — рыбу, дичь, может быть, шкуры и шерсть. Я уже приметил, что у многих в амбарах скопились вороха овчины и пуха, которые лежат без дела, а на ярмарке за них можно выменять хороший нож или чугунный котёл.
Я задумалась, прикидывая в уме. Я мысленно представила ряды телег, услышала гомон и мычание скота, почувствовала запах свежей сдобы и дёгтя. Это действительно могло стать выгодным для всех. Крестьяне получили бы возможность заработать или обменять свои товары, замок — пополнить запасы на зиму. А купцы, в свою очередь, привезли бы то, чего у нас нет: ткани, инструменты, соль, специи, возможно, даже книги или свечи. Я вспомнила, что в кладовой почти вышел воск, а свечи из сала коптят и чадят, и подумала, что неплохо бы заказать купцам несколько ящиков настоящих восковых свечей.
— Но для этого надо подготовить место, — сказала я. — Где будем проводить ярмарку? На площади перед замком? Или ближе к деревне? На площади тесно — там едва разворачиваются три телеги, а перед воротами вечно толкутся овцы и дети, так что боязно, что товар затопчут.
— Я думал о поле за конюшней, госпожа, — ответил Томас. Он чуть повернулся ко мне и показал рукой в сторону, где за стенами замка начиналась широкая равнина, поросшая низкой травой. — Там ровная земля, и она достаточно большая, чтобы разместить несколько телег и прилавков. Я вчера обмерил её шагами — от старой ивы до межевого камня выходит около сорока саженей в ширину и больше пятидесяти в длину, так что места хватит и для двадцати шатров, и для загона для скота, и для детской карусели, если кто-то из бродячих затейников приедет. Слуги помогут нам поставить столы, натянуть навесы на случай дождя. Я уже присмотрел в сарае несколько длинных жердей и старые холсты, которые можно проварить и использовать вместо тента. Если приедет много народа, можно разбить палатки для тех, кто захочет переночевать. Я думаю, что купцы из дальних сёл не захотят возвращаться затемно, особенно если дорога через лес, так что мы выделим им место у южной стены, там ветер тише и есть колодец поблизости.
Я кивнула, чувствуя, как идея начинает обретать форму. Я даже провела пальцем по колену, словно чертила план, прикидывая, куда поставить бочки с мёдом, а куда — скамьи для старейшин. Мысль о том, что через месяц здесь может закипеть жизнь, наполнила меня лёгким волнением, и я невольно улыбнулась Томасу, глядя на его сосредоточенное лицо.
— Хорошо. Тогда организуй это. Пригласи купцов из города и из соседних земель. Пусть приезжают с товарами — мы купим у них всё, что нам понадобится к зиме. Муку, крупу, соль, мёд, масло, ткани, свечи, посуду, инструменты. Я особенно хочу найти хорошие ножи для кухни и новые лемехи для плугов — наши уже стёрлись о камни на южном поле. Если у них будет хорошая цена — будем брать с запасом, чтобы к весне не бегать по соседям с пустыми руками.
Томас одобрительно кивнул. Он приподнял шапку, чтобы поправить волосы на затылке, и на его губах снова мелькнула та тёплая, одобрительная улыбка, которую я хорошо знала.
— Я знаю нескольких купцов, которые уже интересовались, нельзя ли будет приехать с товарами в ваши земли. Они слышали о том, что замок оживает, и им интересно. Торговец Эрфим из города, который возит железо, сам заговаривал со мной месяц назад, когда я покупал там гвозди для починки ворот, и ещё купец Ганс — он торгует сушёными травами и целебными кореньями, его я видел на весенней ярмарке. Я напишу им письма, а заодно разошлю вести по деревням, чтобы и крестьяне готовили свои товары к продаже. Я велю старосте объявить на сходе, чтобы каждый двор перебрал свои припасы и решил, что он хочет выставить — кто рыбу вяленую, кто овечью шерсть, кто мочёные яблоки или грибы сухие, а то и живого гуся.
Я улыбнулась. Ещё один шаг к тому, чтобы замок стал центром жизни, а не просто изолированным старым строением на холме. Я бросила взгляд на массивные стены, увитые плющом, на покосившуюся сторожевую башню, которую мы ещё не чинили, и подумала, что совсем скоро здесь будет шумно, многолюдно и пахнуть не только сыростью камня, но и свежим хлебом, и чужеземными пряностями. Ярмарка могла не только принести пользу, но и укрепить связи с соседями и торговцами, а ещё — показать всем, что замок больше не пустует, что здесь есть хозяйка, которая знает, что делает.
— Сделай это, Томас. Мы проведём ярмарку в начале осени, сразу после сбора урожая, пока ещё тепло и дороги сухие. Я выделю тебе деньги на организацию — на столы, навесы, на еду для купцов, если кто-то захочет остаться на ночлег. Возьми из моей шкатулки в малой горнице кошель с медью и серебром — он лежит в верхнем ящике, под ключом, там должно хватить на доски, холсты и гвозди. И если понадобится мёд для угощения — скажи Грете, она достанет из погреба прошлогоднюю липовую кадку.
Томас поднялся, снова надел шапку и слегка поклонился. Он поправил пояс на рубахе, отряхнул с коленей сухие травинки и посмотрел на меня с той серьёзной признательностью, которая не требовала слов.
— Всё сделаю, госпожа. Не беспокойтесь. Я подготовлю всё, как надо. И купцы приедут, и крестьяне придут. Будет у нас своя ярмарка. Я уже вижу, как за конюшней ставят прилавки, и как дети бегают между телегами с леденцами на палочках.
Он ушёл, а я осталась сидеть на крыльце, глядя на летний вечер, который медленно переходил в сумерки. Я слушала, как затихают птицы, как в деревне за холмом начинают лаять собаки, и чувствовала на коже свежий ветер с озера — он приносил запах влажной травы и тишины. Я перевела взгляд на небо, где уже зажигались первые звёзды, и вдруг поняла, что устала, но устала тем сладким, добрым утомлением, которое бывает только после того, как день прожит не зря.
Ярмарка. Ещё одно дело, которое я не планировала год назад, но которое теперь казалось естественным и правильным. Замок начинал жить полной жизнью, и я с нетерпением ждала осени — времени сбора урожая и первых торговых встреч.
Глава 2
Как только Томас получил моё согласие, он взялся за дело с той основательной неторопливостью, которая отличала все его начинания. Он не суетился, не метался, а спокойно обдумывал каждый шаг, словно раскладывал пасьянс из брёвен и верёвок, прикидывая, что за чем пойдёт. В течение нескольких дней он разослал письма в город и в соседние поместья, написал купцам, с которыми мы уже имели дело, и даже отправил весточку в столицу — через торговца, который иногда заезжал к нам за рыбой. Я сама видела, как он корпел над черновиками за кухонным столом при свече, макая гусиное перо в чернильницу и выводя буквы с той же тщательностью, с какой крестьянин выравнивает борозду — чтобы ни одна строка не была кривой, ни одно слово не обмануло ожиданий. Ответы пришли быстро: большинство купцов выразили готовность приехать, некоторые просили уточнить дату и место, другие сразу спрашивали, можно ли будет оставить товары на ночь, третьи интересовались, есть ли у нас корм для их лошадей и безопасно ли оставлять телеги без охраны.
Пока шла переписка, Томас занялся подготовкой места. Он выбрал ровное поле за конюшней — оно было достаточно большим, чтобы разместить до десяти телег и несколько прилавков. С утра до вечера он ходил там с колышками и верёвкой, отмеряя шаги, прикидывая, где встанут возы с солью, а где — шатры с сукнами, и то и дело справлялся у деревенского кузнеца, достаточно ли широка земля для разворота тяжёлых повозок. Слуги помогли ему скосить высокую траву — косари вышли с самого рассвета, и к полудню поле лежало ровным зелёным ковром, — убрать камни, которые могли сломать колёса, и выровнять землю, чтобы ни одна лужа не задержалась после возможного дождя. По краям поля Томас велел вбить деревянные колья и натянуть верёвки, чтобы обозначить границы ярмарочной площади — он сам проверял каждую натяжку, дёргал за верёвку и поправлял колья, чтобы ни одна линия не провисала. В центре он поставил несколько длинных столов из грубо сколоченных досок — на них должны были раскладывать товары приехавшие купцы; доски он велел остругать, чтобы не оставить заноз в пальцах у торговцев и покупателей, и даже протёр их тряпкой, смоченной в масле, чтобы дерево блестело и не набухало от сырости.
Грета, узнав о ярмарке, тоже включилась в подготовку. Она запаслась мукой и маслом, чтобы печь хлеб и пироги для продажи на месте — я видела, как она перебирала мешки в кладовой, отмеряла на весах муку и щупала пальцами масло, проверяя, не прогоркло ли оно. Она договорилась с несколькими крестьянками, чтобы те сварили мёд, засолили рыбу и завялили мясо — всё это можно будет продать или обменять на нужные вещи. Я заставала её на кухне за пересчётом глиняных горшков и деревянных лотков: она раскладывала их стопками, прикидывая, сколько понадобится посуды для угощения, и ворчала на себя, если ей казалось, что чего-то не хватает. Я видела, как она хлопочет у печи, и её спокойная деловитость передавалась всем остальным — даже конюх, обычно угрюмый и молчаливый, взялся чистить уздечки и смазывать дёгтем колёса телег, чтобы в день ярмарки всё блестело и не скрипело.
Лина тоже помогала: она переписывала списки товаров, которые мы собирались предложить на ярмарке, и составляла перечень того, что нужно было купить. Я иногда заходила в её комнату и видела, как она сидит с пером в руках, склонившись над бумагами, и аккуратно выводит столбики цифр. На её столе лежали листки с ровными графами: слева — «на продажу» (сухофрукты, шерсть, копчёные окорока, солодовый корень), справа — «к покупке» (иглы, стальные ножницы, воск, перец, новые кожаные ремни для упряжи). Она часто задумчиво грызла кончик пера и пересчитывала колонки по нескольку раз, чтобы ни одна мелочь не была упущена, и я слышала, как она бормочет себе под нос цифры. В такие моменты я чувствовала, что приготовления идут не просто гладко, а как-то по-домашнему ладно, будто каждая мелочь сама вставала на своё место, подчиняясь общему, почти музыкальному ритму.
— Госпожа, — сказала она однажды, поднимая на меня глаза и поправляя выбившуюся из косы прядь светлых волос, — я посчитала, что нам нужно закупить к зиме. Она провела пальцем по строчкам, исписанным мелким, но ровным почерком, и принялась перечислять, не заглядывая в бумагу, словно держала всё в голове: — Мука, крупы, соль, масло, свечи, мыло, ткани на одежду для челяди, немного гвоздей и верёвок, и ещё одна кузнечная сталь для Томаса. Я записала всё в три столбца: обязательно, желательно и если останутся деньги. В столбце «обязательно» у меня соль и свечи, потому что без них не обойтись, а в «желательно» — перец и сушёный имбирь, для праздничных блюд, если купцы привезут.
Я заглянула в её записи и с удивлением увидела, как чётко она всё организовала. Каждая строка была подчёркнута, цифры стояли ровными столбиками, а на полях она карандашом приписала примерную цену за фунт и вес каждого мешка. В ней просыпался настоящий управляющий — я была права, что взяла её к себе. Её пальцы, испачканные чернилами, лежали на бумаге с той уверенностью, с какой опытный плотник держит рубанок, и я вдруг поймала себя на мысли, что без неё я бы запуталась в этих цифрах к вечеру.
За неделю до назначенного дня Томас объехал соседние деревни и лично поговорил с крестьянами. Он садился на свою гнедую лошадь ещё затемно и возвращался уже затемно, с хрустом отряхивая с сапогов дорожную пыль; я слышала, как он поил коня у колодца и негромко беседовал с мужиками у ворот. Он сказал им, чтобы они приносили на ярмарку всё, что у них есть лишнего: вяленую рыбу, сушёные грибы, шкуры, шерсть, яйца, мёд, молодую птицу. Он даже заезжал к лесным бортникам, которые живут в трёх верстах за болотом, и договорился с ними о трёх бочонках дикого мёда — того самого, тёмного и густого, как янтарь. Крестьяне охотно кивали — многие уже знали о ярмарке от соседей и готовили свои товары. Я видела, как у крыльца одной из изб старуха развешивала на верёвке пучки сушёного зверобоя и мяты, а у другой крестьянки в сенях стояли кадки с квашеной капустой, которую она собиралась выставить на продажу.
В день перед ярмаркой на поле уже стояли навесы из грубой ткани — Томас и двое помощников натянули их на жердях, чтобы защитить прилавки от дождя или палящего солнца. Я вышла посмотреть на подготовку и почувствовала, как волнение поднимается в груди. Я провела рукой по гладким доскам столов, которые он остругал накануне, проверила натяжку холщовых пологов — они шуршали на ветру, но стояли крепко, как паруса на мачте. Завтра здесь будут люди, торговля, жизнь. Ещё год назад это поле было пустым, покрытым бурьяном, а теперь оно готовилось стать центром оживления. Я даже заметила, что Томас воткнул по краям несколько молодых берёзовых веток, как делают на деревенских праздниках, чтобы место выглядело наряднее и радостнее.
Я вернулась в замок и написала короткое письмо Томасу, которое передала через Грету: "Завтра с утра пусть слуги вынесут столы и прилавки. Грета пусть приготовит угощение для гостей. Я буду на месте к полудню. Ты справился отлично, Томас. Спасибо тебе". Я вложила в конверт сухой кленовый лист, который нашла на подоконнике, просто так, от души, чтобы он знал, что я вижу и ценю все его действия.
Ночь прошла спокойно, но я не спала долго, глядя в тёмное окно. Я слышала, как ветер шевелит ветви старого дуба за стеной, как где-то в конюшне фыркает лошадь и как тихо перекликаются ночные птицы. Я перебирала в памяти все приготовления, проверяла мысленно каждый узел и каждую доску, и в груди у меня теплилось ровное, как огонёк в ночнике, чувство, что всё сделано правильно. Завтрашний день должен был стать важной вехой в жизни замка. Я повернулась на бок, подоткнула одеяло и закрыла глаза, представляя, как над полем за конюшней поднимается утреннее солнце, освещая первые телеги с товарами.
На рассвете, когда солнце только начало золотить верхушки деревьев, а по траве ещё стелился низкий белый туман, таявший от каждого луча, вдали послышался стук колёс. Сначала глухой и редкий, потом всё более отчётливый и частый — по дороге, уже сухой и ровной после весеннего ремонта, одна за другой двигались телеги и кареты. Я стояла у окна в кабинете, прижав ладонь к холодному стеклу, и видела, как первые купцы прибывали, как их лошади, отряхивая гривы, останавливались у ворот, а воздух вокруг замка начинал наполняться оживлением — слышались окрики возниц, лёгкое ржание, стук копыт о деревянный мост и звон сбруи.
Томас был уже на месте. Я видела его фигуру в светлой рубахе — он снова закатал рукава, — он ходил между въезжающими, взмахом руки указывал им места для стоянки, помогал распрягать лошадей, подхватывал тяжёлые тюки и сам оттаскивал их под навесы, не дожидаясь помощников. Вскоре поле за конюшней стало напоминать разноцветный лагерь: парусиновые навесы разного цвета — серые, бежевые, полосатые, кое-где ярко-красные, — деревянные столы, раскладные стулья и скамьи, которые Томас сбил накануне. Купцы выгружали свои товары, раскладывали их на прилавках, и вскочивший ярмарочный шум — голоса, смех, звон металла, перекличка, стук молотков, которыми сбивали подставки, — поплыл над полем, смешиваясь с запахами свежей соломы, дёгтя и овса.
Я спустилась вниз и вышла на ярмарку, когда первые товары уже были разложены и солнце поднялось выше, освещая каждый прилавок тёплым, прозрачным светом. У самого входа, под большим полотняным навесом, стояла телега торговца тканями. Он, пожилой мужчина с усталым, но добрым лицом, в потёртом кожаном переднике и с серебряной серьгой в ухе, развернул передо мной рулоны грубого сукна, тонкого льна и шерсти, переливающейся в утреннем солнце. Я заметила, как его пальцы, мозолистые и натруженные, бережно касаются ткани — явно человек, который знает цену каждому своему полотну.
— Ваше сиятельство! — приветствовал он меня, чуть поклонившись и прижав руку к груди. — Для вас я припас особый отрез — тёмно-синий бархат. Я взял его на ярмарке в столице, такой цвет теперь в моде у знатных дам. Таких цветов больше ни у кого нет. Прошу, посмотрите.
Он ловко развернул край ткани, и солнечный свет заиграл на ворсе глубоким, насыщенным отливом, похожим на вечернее небо перед грозой. Я провела рукой по ткани — она была мягкой и приятной на ощупь, ворс ложился под пальцами ровно и тяжело, обещая хорошее платье, но цена за такой отрез наверняка была бы равна целому возу овса. Я покачала головой с улыбкой:
— Бархат я пока не могу себе позволить, но вот это серое сукно — для челяди и для рабочих — возьму. Оно плотное, не вытянется после стирки и согреет зимой. И немного льна для скатертей и полотенец — вон тот, помельче, что полегче, потому что на кухне нам нужна тонкая ткань, а не мешковина. Сколько за рулон?
Мы быстро сошлись в цене — он сбавил немного, когда я заказала сразу три рулона, и я передала деньги Томасу, который как раз подошёл с поясом, полным мелочи, чтобы он заплатил и убрал покупку в повозку, которую мы специально оставили у края поля. Томас отсчитал монеты на широкой ладони, проверил каждую на вес, и только после этого вручил их купцу, а сам бережно скатал рулоны, перевязал их бечёвкой и отнёс к нашей телеге, прикрыв сверху холстом от пыли.
Рядом с тканями расложил свой товар торговец солью и пряностями. Его прилавок был уставлен плетёными корзинами с крупными сероватыми кристаллами соли, которые поблёскивали на солнце как мелкий лёд, кувшинами с оливковым и льняным маслом — тёмными и золотистыми, мешочками с красным жгучим перцем, ярким шафраном, что оставлял на пальцах жёлтый след, и сушёными травами, связанными в аккуратные пучки: розмарин, чабрец, лавровый лист и что-то незнакомое, с терпким анисовым запахом. Запах разносился на несколько шагов — пряный, тёплый, напоминающий о дальних странах, о жарком солнце и морских ветрах. Я купила у него три мешка соли — крупной, для засолки мяса и рыбы, — немного перца, чтобы разнообразить зимнюю еду, и пучок сушёного тимьяна, о котором просила Грета, потому что она говорила, что это лучшее средство для начинки в утку и для целебного чая от кашля.
Дальше расположился оружейник — небогатый, но с виду мастеровой, с руками, покрытыми сетью мелких шрамов и ожогов, что выдавало долгую работу у горна. Он привёз несколько готовых топоров с рукоятями из ясеня — гладкими, будто отполированными ладонями, — охотничьи ножи с кожаными рукоятями, заточенные до острого блеска, и даже пару старых, но исправных пистолетов с потускневшими, но чищенными стволами. У его прилавка уже толпились крестьяне, рассматривая инструменты, переворачивая ножи в руках и пробуя лезвие на ноготь, и я слышала, как он нахваливал свои товары густым басом, стучал по лезвию костяшкой пальца, чтобы показать звонкую упругость стали, и договаривался о цене с каждым отдельно, называя разные суммы в зависимости от того, смотрит ли перед собой батрак или зажиточный хозяин.
Мой взгляд перехватил торговец свечами и хозяйственной утварью: восковые и сальные свечи — одни тугие и жёлтые, другие белые, с ровными фитилями, — глиняные горшки разных размеров, с широкими носиками и крышками, железные сковороды с длинными рукоятками, крюки для мяса, подвесные светильники из тёмной бронзы и даже несколько медных тазов, которые так хорошо отдраивать до зеркального блеска. Он был спокоен и деловит, не кричал, не зазывал, а просто перебирал свои горшки с неторопливым достоинством, и я купила у него несколько десятков свечей — понадобятся для долгих зимних вечеров, когда за окном будет выть метель, а в кабинете останется только светильник и стопка бумаг.
Ярмарка ширилась с каждым часом. На поле прибывали всё новые повозки — скрипели колёса, ржали лошади, мальчишки бегали с ведёрками воды для скота. Некоторые купцы приехали издалека и собирались остаться на все три дня — они ставили палатки рядом со своими телегами, разводили небольшие костры, готовили еду в котелках, и над полем плыл запах дыма и похлёбки. Другие, из ближних деревень, приезжали налегке, с одним-двумя товарами, и собирались уехать к вечеру, привязав лошадей к жердям вдоль дороги и торопливо переговариваясь с покупателями, чтобы успеть до темноты вернуться домой.
Крестьяне потянулись к прилавкам, принося с собой вяленую рыбу — тугую и жёлтую, как кора, — свежие шкуры кроликов и лисиц, мёд в глиняных кувшинах, яйца в берестяных коробах, корзины с лесными ягодами — черникой и брусникой, которые ещё не совсем отошли от летнего сока. Я видела, как они менялись и торговались, прикидывая на ладони и товар, и деньги, и слышала смех и оживлённые голоса, которые сплетались в общий гул, похожий на пчелиный рой. Некоторые женщины принесли домотканое полотно — тонкое, с серебристым отливом от тщательно вычесанного льна, и домотканые коврики с простыми, но тёплыми узорами из красных и синих нитей, и я заметила, что они быстро нашли покупателей, потому что уже через час их корзины опустели, а в руках у торговок появились монеты.
Я подошла к одному из краёв ярмарки, где обосновался купец, торговавший книгами. Он сидел на низкой скамеечке в тени старой берёзы, рядом с ним лежали открытые фолианты, а на разостланном платке были разложены стопки переплётов — кожаных, потёртых, с выцветшими корешками и заложенными страницами. У него было всего несколько десятков томов — в основном старые издания, с пожелтевшей бумагой и готическим шрифтом, но один из них привлёк моё внимание: книга о травах и лекарственных растениях, с потёртым переплётом и множеством рисунков, где каждая веточка и корешок были выведены с такой тщательностью, будто художник хотел, чтобы их можно было узнать даже в темноте. Я взяла её в руки, перелистала страницы, вдыхая запах старой бумаги и сушёных листьев, которые когда-то были заложены между страниц, и заплатила, не торгуясь, потому что знала: такие книги не продаются за деньги, их можно только успеть заметить и взять, пока кто-то другой не перехватил. Это будет подарок для Юлиуса и для Лины, которая всё чаще заглядывала в его записи, перерисовывая схемы и делая пометки на полях, и я уже представила, как они оба склонятся над этой книгой холодным вечером, рассматривая рисунки цветущего зверобоя и корня валерианы.
К полудню ярмарка загудела по-настоящему. Гул голосов нарастал, как летний гром вдалеке, и уже нельзя было разобрать отдельных слов — всё сливалось в единую живую волну, в которой слышались и весёлый смех, и яростный торг, и тонкий перезвон монет, падающих на деревянные столешницы. Местные и приезжие крестьяне толпились у прилавков, налегая локтями на столы и разглядывая товары, купцы звонко пересчитывали монеты, загибая пальцы и то и дело пробуя серебро на зуб, в воздухе витал запах жареного мяса и свежего хлеба — Грета и её помощницы поставили в стороне походную печь, сложенную из кирпичей прямо на земле, и торговали горячими пирожками с капустой, луком и творогом, которые расходились мгновенно, как только их снимали с противня.
Я села на траву у края поля, подобрав юбки и положив руки на колени, глядя на это пёстрое зрелище. Мимо меня проходили крестьянки с корзинами, раздобревшие после удачной продажи, ребятишки с леденцами на палочках, старик с деревянными ложками, нанизанными на бечеву, и я вдруг заметила, что улыбаюсь просто так, без причины. Ещё год назад здесь была пустота — сломанные телеги, заросшие бурьяном лошадиные стойла, ржавые колёса, утонувшие в высокой траве. А теперь это поле жило своей полной, шумной жизнью, и каждый звук, каждый запах, каждая тень от навеса казались мне живыми и настоящими. И я чувствовала, что эта ярмарка — не просто базар, а что-то большее: знак того, что замок снова стал частью мира, что он не изолирован, а открыт для людей, для торговли, для новостей и для будущего, которое мы строили по кирпичику каждый день.
К вечеру большинство местных разъехались по домам. Я видела, как они сворачивали свои узелки, закидывали их на плечи или на спины лошадей, как махали нам на прощание и постепенно исчезали в сумерках, унося с собой купленное и обменянное. Купцы, приехавшие издалека, остались ночевать в своих палатках — огни их костров уже зажигались один за другим, и над полем поплыл дымок с запахом каши и конского пота. Томас организовал стражу — несколько крепких мужчин из деревни с дубинками и фонарями дежурили у товаров всю ночь, обходя ряды прилавков и перекликаясь друг с другом низкими голосами. Я зашла на кухню, где Грета усталая, но довольная, с закатанными рукавами и запёкшейся мукой на щеке, налила мне горячего чая из трав, который заварила с утра.
— Госпожа, — сказала она, присаживаясь на табурет и вытирая лоб передником, — сегодня продали почти всё, что я испекла. И крестьяне довольны, и купцы тоже. Я не думала, что пирожки пойдут так бойко — к обеду пришлось замешивать еще, и даже на утро осталось всего с десяток штук, и те я уже оставила для стражи. Это хорошая ярмарка.
— Да, Грета, — ответила я, отпивая глоток и чувствуя, как горячая жидкость разливается по телу, снимая усталость дня, — это только начало.
Я стояла у окна, прижав ладонь к прохладному стеклу, глядя на огоньки костров, мерцающие на ночном поле, на тени, которые двигались между палатками, на фонарь Томаса, мелькающий у крайнего прилавка. Ярмарка будет длиться ещё два дня, и я была уверена, что она принесёт нашему замку не только товары, но и новые знакомства, и слухи, и вести из соседних земель, и уверенность в том, что мы движемся в правильном направлении — не назад, в запустение, а вперёд, к той жизни, о которой я мечтала в самые тёмные ночи прошлой зимы.
Глава 3
Ярмарка длилась три дня. Три дня поле за конюшней гудело, как пчелиный улей: звон монет, скрип телег, голоса торгующихся крестьян, смех детей, запах жареного мяса и свежего хлеба, и ещё особый, трудноуловимый дух праздника, который пропитал каждую травинку, каждую доску прилавка и каждую складку навеса. К концу третьего дня, когда солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в густые оранжево-розовые тона, ярмарочная площадь стала потихоньку пустеть. Купцы сворачивали свои навесы, укладывали оставшиеся товары в телеги, пересчитывали выручку, то и дело позвякивая кошелями и перешёптываясь друг с другом о ценах и удачных сделках. Крестьяне, нагруженные покупками — кто мешком крупы, кто новым топором, кто отрезом льняного полотна, — разъезжались по домам, оставляя после себя примятую траву, следы колёс, обронённые соломинки и лёгкий запах дыма от костров, которые догорали у палаток.
Я стояла у ворот замка, прислонившись плечом к тёплому ещё камню, и смотрела, как последняя телега медленно выезжает на дорогу, увозя купца с его товарами — старика в потёртой шляпе, который всё утро торговался за каждый гвоздь, а теперь сидел на облучке с довольным лицом и помахивал мне на прощание рукой. На поле остались только Томас, несколько слуг, которые собирали пустые ящики и сбитые стулья, и Грета, которая подходила к столам, собирая остатки угощений — несколько остывших пирожков, кусок сыра, перевязанный тряпицей, и почти пустой кувшин с квасом. В воздухе чувствовалась усталость, но та особая, приятная усталость, которая бывает после хорошо выполненной работы: ноги гудели, спина ныла, но на душе было легко и чисто, как в поле после дождя.
Я подошла к Томасу, который стоял у одного из столов с тетрадью в руках, что-то подсчитывая и шевеля губами. Он сдвинул шапку на затылок, и я увидела на его лбу след от её края — красную полоску, которую он даже не замечал. Рядом с ним лежала его шапка, и он то и дело чиркал коротким огрызком карандаша по бумаге, сверяя столбцы цифр.
— Ну что, Томас? — спросила я. — Как прошла ярмарка?
Он поднял на меня глаза, и я увидела в них ту самую довольную искорку, которая появлялась, когда он был уверен в успехе. Он даже приосанился, поправил ворот рубахи и чуть склонил голову набок, словно собирался доложить о победе.
— Отлично, госпожа. Лучше, чем я ожидал. Купцы распродали почти всё, что привезли. Торговец тканями уехал с пустыми телегами, даже тот дорогой бархат, который он показывал вам в первый день, — купили его соседи из соседнего поместья, взяли сразу два отреза, на платья своим дочерям. Оружейник продал все свои топоры и ножи, осталась пара пистолетов, но и на них уже есть покупатель — деревенский староста из-за леса прислал своего сына с задатком, сказал, что заберёт их завтра утром. Торговец солью и пряностями тоже доволен — говорят, у него почти ничего не осталось, а он привозил с запасом на две недели торга; я сам видел, как он пересчитывал пустые корзины и улыбался в усы.
Он сделал паузу, облизнул пересохшие губы и перевернул страницу в своей тетради, шурша бумагой, на которой я заметила несколько жирных пятен от масла — видимо, он записывал прямо за обедом.
— Крестьяне тоже довольны. Многие продали то, что не могли использовать сами: вяленую рыбу, шкуры, шерсть, сушёные грибы. Я видел, как одна семья выручила целых два серебряных за прошлогоднюю шерсть — они собираются купить на эти деньги новую телегу, потому что старая уже развалилась, и на зиму им нужно будет возить дрова. Другие обменяли мёд на соль и крупу, поменяли лишние овчины на иголки и нитки, а один старик выменял новый нож на вязанку берёзовых дров, которые он привёз с собой. Все уезжали с полными корзинами и довольными лицами, и я не слышал ни одной жалобы — только благодарности и добрые обещания вернуться на следующую ярмарку.
Я кивнула. Это было именно то, чего я хотела: чтобы люди не просто привозили товары, но и могли получать то, что им нужно, и чтобы каждый уходил отсюда с чувством, что день прожит не зря. Я перевела взгляд на пустеющее поле, где уже начинали собираться сумерки, и подумала, что этот вечер — самый тихий и самый тёплый за последние три дня.
— А что насчёт нашего замка? — спросила я, опускаясь на скамью рядом с ним и чувствуя, как усталые ноги с благодарностью принимают отдых. — Что мы прикупили?
Томас перевернул ещё одну страницу в своей тетради, нашёл нужный столбец и провёл пальцем по строкам, ровным и твёрдым, как межевая борозда, после чего начал зачитывать, иногда вскидывая на меня глаза, чтобы убедиться, что я слушаю:
— Ткани: серое сукно для челяди — пять рулонов, добротное, плотное, я проверял на просвет — ни одной дыры; лён для постельного белья и скатертей — три рулона, мягкий, хорошо отбелённый, не колючий; тонкая шерсть для тёплых вещей — два мотка, из них можно связать и шапки, и шарфы к холодам. Соль — три мешка, это с запасом до следующего лета, я уже прикинул, что даже если мы будем солить рыбу и мясо каждый месяц, хватит до июня. Перец, шафран, сушёные травы — несколько пучков каждого, Грета сама выбирала, сказала, что эти — самые свежие, не прошлогодние. Свечи восковые — двадцать штук, для тёмных вечеров в кабинете и в часовне, сальные — целый ящик, пять десятков, должно хватить до весны, если расходовать по одной на вечер, не жалея. Глиняная посуда: горшки, миски, кувшины — около двадцати штук, разного размера, с глазурью и без, я сам проверил, чтобы ни одна не треснула, и уложил в солому для сохранности. И ещё, — он улыбнулся, и в уголках его глаз собрались тёплые морщинки, — я купил те новые железные крюки для кухни, о которых просила Грета. Она уже весь вечер ходит счастливая, вешает на них свои кастрюли и приговаривает, что теперь у неё порядок, как в лучших трактирах.
Я улыбнулась в ответ, представляя, как Грета суетится у печи с этими крюками, как она протирает их тряпкой и проверяет, крепко ли держатся.
— А книги? Я видела, что торговец книгами к концу дня почти всё распродал. Что-то осталось? — спросила я, вспомнив пустой платок и стопку переплётов, которые разбирали нарасхват.
— Я взял для вас одну, госпожа, — сказал Томас, и в голосе его послышалась лёгкая лукавство, почти как у мальчишки, прячущего подарок за спиной. Он чуть приподнял брови и сделал короткую паузу, будто смакуя момент. — Она лежит в вашем кабинете, на столе, справа от чернильницы. Это книга о садоводстве, с рисунками и советами по посадкам — как черенковать яблони, как ухаживать за смородиной, когда прививать розы. Я подумал, что она вам пригодится, раз уж мы начали высаживать деревья вокруг замка, и те саженцы, что вы привезли весной, нуждаются в хорошем совете, чтобы пережить первую зиму.
Я почувствовала, как тёплый ком поднимается к горлу, и на мгновение потеряла дар речи. Я не ждала от Томаса такой заботы — не просто хозяйственной, а личной, как будто он знал, что я хочу тихо и без суеты прочитать что-то о земле, к которой мы оба привязаны.
— Спасибо, Томас. Это очень приятный сюрприз, — сказала я тихо, и голос мой чуть дрогнул, но я постаралась улыбнуться, чтобы он не подумал, что я растрогана до слёз.
Он слегка поклонился, поправил шапку, которая так и осталась лежать на столе, и добавил, возвращаясь к делу — его голос снова стал ровным и деловым, как у управляющего, подводящего итоги:
— Всего мы потратили на закупки для замка около пяти золотых. Это меньше, чем я предполагал, потому что несколько купцов сделали нам скидку за то, что мы брали оптом и договорились о поставках на будущий год. Мы купили с запасом почти всё, что нужно, но осталась небольшая сумма — около полутора золотых, — я её сохранил для непредвиденных расходов, положил в ту самую шкатулку в малой горнице, что вы дали мне в первый день. А крестьяне продали своих товаров примерно на три золотых, если считать всё вместе — и рыбу, и шкуры, и мёд, и птицу. И большинство из них теперь при деньгах — они смогут купить зимнюю одежду и подлатать свои дома, если это нужно, а некоторые уже прикидывают, что к весне купят новую лошадь или починят крышу, которая прохудилась в прошлом году.
— И купцы довольны? — переспросила я, глядя на Томаса поверх его тетради, и машинально поправила край плаща, накинутого на плечи от вечерней прохлады.
— Очень, госпожа. Торговец тканями сказал, что в следующем году приедет ещё с большим запасом — он даже записал в свою книжечку, какие цвета и сорта раскупали лучше всего, чтобы осенью заказать их у своих поставщиков. Оружейник спросил, не будет ли у нас на продажу старого оружия — он слышал о вашей коллекции от кого-то из слуг и надеется, что вы когда-нибудь решите продать что-то из неё, особенно старые кинжалы, которые лежат в сундуке в оружейной. А торговец книгами уже пообещал привезти больше изданий, потому что увидел, что у вас есть интерес к чтению, и даже записал названия нескольких книг, которые, по его словам, должны вам понравиться, — о путешествиях и древних замках. Похоже, они все хотят вернуться на следующую ярмарку, и некоторые уже спрашивали, можно ли заранее забронировать места у конюшни, чтобы стоять поближе к входу.
Я посмотрела на поле, где уже никого не было — лишь ветер шевелил обронённую солому и пустые корзины, оставленные у потухших костров, — и подумала о том, как изменилась жизнь за этот год. Год назад здесь были только грязь и запустение, ржавые колёса, утонувшие в бурьяне, и тишина, которая давила на уши. А теперь — торговый день, который принёс выгоду всем: и купцам, и крестьянам, и нашему замку, и я чувствовала, как эта общая выгода скрепляет нас чем-то большим, чем просто сделка.
— Мы сделали это, Томас, — сказала я тихо, почти шёпотом, и голос мой прозвучал мягко, как касание ткани. — Мы провели первую ярмарку. И, судя по всему, она станет доброй традицией, которую будут ждать, и к которой будут готовиться заранее, как к празднику.
Он кивнул, и я увидела, как на его обычно сдержанном лице мелькнула гордость — не хвастливая, не громкая, а тихая и глубокая, как корни старого дерева. Он чуть приподнял подбородок, и в глазах его отразились последние отблески заката.
— Да, госпожа. Это хорошее начало. И я думаю, что через год у нас будет ещё больше гостей и ещё больше товаров, потому что молва разойдётся по соседним землям, и купцы из дальних городов тоже захотят приехать, когда узнают, что здесь есть надёжный приём и честная торговля.
Мы постояли ещё немного, глядя на пустеющее поле, где уже начали зажигаться первые звёзды, и я чувствовала, как вечерний воздух остывает на лице и руках, принося с собой запах скошенной травы и догоревшего угля. Затем я пошла в замок, оставив Томаса собирать последние ящики и свёртывать верёвки. Вечер был тихим — только сверчки стрекотали в траве да где-то в деревне лаяла собака, — и в комнатах пахло свечами и сушёными травами, которые Грета развесила у печи.
Я зашла в кабинет и нашла на столе ту книгу, о которой говорил Томас. Она лежала аккуратно, ровно посередине, чуть сдвинув чернильницу в сторону, и на её простом, но прочном переплёте из тёмной кожи был нарисован дуб с распростёртыми ветвями — корявый, мощный, с густой кроной, похожей на облако. Я провела пальцами по его корешку, чувствуя шершавую поверхность, открыла её и начала перелистывать страницы, где тонко выписанные буквы перемежались с аккуратными гравюрами яблоневых веток, смородиновых кустов и диких роз, — и поняла, что этот вечер, с его усталостью и тихой радостью, я запомню надолго.
Глава 4
Осень вступала в свои права, и вместе с ней приходили новые заботы. Небо становилось ниже и серее, по утрам на траве лежал густой иней, который таял только к полудню, а ветер с реки тянул сыростью и запахом прелых листьев. Урожай был собран, и зерно, которое мы с таким трудом вырастили, лежало в мешках в кладовых — я сама проверяла каждый узел, чтобы мыши не пробрались, и каждую неделю поднимала крышки сундуков, вдыхая сухой, хлебный запах. Но молоть его было негде — старая мельница, которая стояла у реки на краю наших земель, почти развалилась. Я помнила, как Томас говорил о ней ещё весной, когда мы только начинали приводить в порядок поля, но тогда было не до неё — посевная, дороги, ремонт домов, да и зерно ещё не созрело. Теперь же вопрос стал острым: если мы не сможем перемолоть зерно, то муки на зиму не будет, а без муки не будет ни хлеба, ни пирогов, ни каши, и все наши труды по выращиванию урожая окажутся напрасными.
