Сначала оно стало очень вежливым. Потом очень спокойным. Потом на нём появилось выражение, с которым командующий смотрит на подчинённого, только что доложившего о поломке в самый неудачный момент.
— Разумеется, — произнесла она ровно. — Именно за этим.
— Я не хотел…
— Вы не хотели. Вы никогда не хотите, у вас удивительная способность. — Зимина выпрямилась, застегнула верхний крючок, и в кадре снова оказался контр-адмирал императорского космофлота. — Хорошо. Обсуждаем. Я передам вам схему секторов; у меня к ней есть замечания и одно возражение против собственного плана.
— Прежде чем мы начнём, один вопрос. — Я помедлил, но не спросить не мог. — Таисия Константиновна и вице-адмирал Хромцова так и не вернулись?
Температура упала на несколько градусов. Я почувствовал это даже через экран.
— Нет, — сказала Настасья Николаевна. — Не вернулись. Ни та, ни другая, ни вместе, ни по отдельности, ни с докладом, ни без. Я сообщу вам первому, поскольку вижу, что вопрос вас чрезвычайно волнует.
— Настасья Николаевна…
— Так, давайте всё-таки обсуждать план обороны...
Глава 3
Экран погас раньше, чем я закончил фразу.
Фраза, впрочем, была не из тех, что цитируют в училищах: нечто среднее между извинением и уточнением по существу — жанр, в котором мужчины моего возраста и звания беспомощны особенно трогательно. Так что обрыв связи следовало считать милосердием, хотя исполнен он был в манере, начисто исключавшей милосердие как мотив.
— Канал закрыт с той стороны, — доложила лейтенант Завадовская голосом, каким читают прогноз погоды для чужого полушария.
— Я заметил, Анфиса Сергеевна.
— Повторный вызов?
— Ни в коем случае.
У человека, перед которым только что закрыли канал, есть ровно один достойный выход, и состоит он не в том, чтобы немедленно постучаться снова. Хуже того, Настасья Николаевна была права, и это раздражало сильнее самого факта. Схему обороны столичной планеты не обсуждают вдвоём, вполголоса, из каюты, с интонациями, к обороне никакого отношения не имеющими. Её обсуждают при карте, свидетелях и при тех адмиралах, которым потом всё это исполнять. Мы додумались до одного и того же, только она додумалась первой и оформила эффектнее.
Значит, следовало лететь на её флагман.
Я постоял немного, глядя на погасший экран, и мысленно проделал ту небольшую работу, которую проделываешь уже машинально: отложил в сторону всё, чему в ближайшие четыре часа не найдётся применения. Обиду. Незаконченную фразу. Ту минуту в начале разговора, ради которой, судя по всему, разговор и затевался и до которой мы благополучно не добрались. Всё это аккуратно легло в дальний ящик, где у меня хранятся вещи, о которых лучше вспомнить после боя, если будет чем вспоминать.
— Аякс.
Грек поднял голову от консоли с выражением человека, которого наконец позвали заниматься тем, что он умеет.
— Сколько вам нужно, чтобы добраться «Елизаветы Первой»?
— На маршевых? — уточнил он.
— Нет, на честном слове.
Есть вопросы, после которых Айк становится другим человеком. Всё время перехода он тащился в голове колонны со скоростью самого тяжёлого балкера, страдал вслух и подсчитывал убытки. Сейчас он выпрямился, и в глазах у него появилось нехорошее выражение владельца быстрой машины, которому разрешили.
— Четверть часа. Если не жалеть.
— Не жалейте, капитан.
— Александр Иванович, после такого машине потребуется…
— После такого мне самому потребуется многое, и всё это я буду просить у людей, которые сегодня в настроении давать. Включай форсаж.
Крейсер вышел из строя так, как выходит из-за стола человек, услышавший за дверью своё имя. Колонне я приказал держать прежний порядок и ничего не изобретать: изобретать у неё плохо получается по конструкции. Планета росла впереди, и за четверть часа — Айк уложился, разумеется, в четырнадцать минут и сообщил об этом дважды — «2525» обошёл всё, что двигалось в этом секторе, и лёг в дрейф рядом с громадой линкора контр-адмирала Зиминой.
В переходном отсеке меня ждал Дорохов.
— Пятеро сопровождающих, господин контр-адмирал.
— Кузьма Кузьмич, это императорский линкор.
— Тем более.
Красный огонёк искусственного глаза горел ровно, без всякого желания обсуждать вопрос дальше, и я сделал то, что делает всякий разумный человек на моём месте: занял место в шаттле и перестал спорить.
«Елизавета Первая» изнутри производит впечатление, которого не производит снаружи. Снаружи это линкор. Внутри это учреждение, в котором война идёт по расписанию: коридоры вымыты, палубные вахтенные стоят с той особенной прямотой, какая появляется, когда мимо тебя который день подряд ходит государь, и даже воздух в переходах пахнет не гарью и не потом, а хорошо поставленной службой. Я шёл через этот идеальный порядок, и чувствовал себя примерно как человек, которого позвали в гости прямо с погрузки.
Рубка встретила меня голубоватым сумраком и полукругом постов, за которыми сидели люди, приученные не оборачиваться на входящих. Оборачиваться было кому и без них.
Государь стоял. Не сидел в кресле, которое ему велико, а стоял у большого тактического стола, положив обе ладони на его край, — и от этого вдруг стало видно, что за последнюю неделю мальчик подрос примерно на год.
— Здравия желаю, ваше императорское величество.
— Александр Иванович. — Он обернулся быстро, слишком быстро для церемонии, и тут же поправился, сбавив шаг до полагающегося. — Благодарю вас за оперативность. Второй раз за сегодня, я считал.
— Я тоже считал, ваше величество. Получается, что второй.
Помимо государя в рубке находились трое старших офицеров его флота.
Яков Гревс. Рядом с ним, скрестив руки, помещался Арсений Павлович Пегов, и выражение его лица не оставляло сомнений: где-то в мире произошло нечто, чего Арсений Павлович не одобряет, и это нечто, вероятнее всего, — текущий век.
Третьей была Зимина.
Командующая эскадрой императора стояла у стола при фуражке, застёгнутая на все крючки, ровная, как параграф устава. Ничто в её лице не напоминало о канале, закрытом двадцать минут назад с той стороны. Профессионализм — великая вещь, и в тот момент я имел удовольствие наблюдать его в чистейшем виде.
— Быстро вы, Александр Иванович, — сказала она.
— Вы сами говорили о своевременности, Настасья Николаевна.
— Я говорила о приличных людях.
— К счастью, это не одно и то же.
Гревс кашлянул в кулак — так кашляют, чтобы не рассмеяться, а Пегов посмотрел на нас обоих взглядом, каким смотрят на счёт в трактире, где заказывали не вы.
— Прошу к карте, — сказал государь.
Это было сказано без предисловий, и я мысленно поставил мальчику отметку. Взрослые в его положении обязательно произнесли бы речь минуты на три.
Карта висела над столом, медленная и подробная, и на ней уже не было игры в прятки. Противник шёл открыто. Сто четыре боевых вымпела, собранные в плотный ордер, двигались к Суражу-4 с той обстоятельностью, с какой ходят люди, дважды проверившие расчёты. В голове ордера тяжёлым пятном лежал «Новороссийск».
— Четыре часа, — произнёс Гревс. — Плюс-минус.
— Плюс-минус в пользу минуса, — уточнил вице-адмирал Пегов.
Государь смотрел на карту, и было видно, что он смотрит не на картинку, а на цифру рядом с ней.
— Александр Иванович, объясните мне одну вещь. — Он говорил медленно, подбирая слова так, чтобы вопрос прозвучал вопросом, а не жалобой. — Когда мы уходили из столичной системы, у вице-адмирала Суровцева было не более семидесяти вымпелов. Я помню это точно, мне докладывали. Откуда сто четыре?
В рубке стало тихо тем особенным способом, каким становится тихо, когда вопрос задан правильно.
— И ещё, — добавил государь. — Я не вижу здесь «Агамемнона». Флагман первого министра не пришёл. Значит, у Грауса в Новой Москве осталась охрана — я полагаю, кораблей двадцать или тридцать. Их тоже нет в этом строю. Тогда откуда столько?
Я подошёл к столу ближе и пустил по списку глаза.
Это был скверный список. Не потому, что длинный, а потому, что знакомый. Я читал его, как читают перечень гостей на чужой свадьбе, узнавая фамилию за фамилией и понимая, что все эти люди пришли не к тебе. Половина названий в колонне Суровцева ещё неделю назад значилась совсем в других строчках — в наших. Корабли, которые мы били у Новой Москвы-3. Корабли, которые били нас. Корабли, оставленные у столичной планеты с развороченными бортами и погашенными реакторами, потому что тащить их за собой означало не дойти самим.
Одно название я перечитал дважды, и оно было хуже прочих: этот крейсер я четыре дня назад вытаскивал из огня буксирными концами, потеряв на этом двенадцать человек. Теперь он шёл третьим в правом крыле чужого ордера, с погашенными опознавательными и, надо полагать, с новым командиром, которому объяснили, что служба продолжается.
— Ваше величество, — сказал я, — боюсь, ответ у меня всего один, и он вам не понравится. Столичные орбитальные верфи снова доказали свою эффективность.
— Поясните.
— Все недостающие вымпелы — не новые. Это наши подранки. И министерские, и ваши собственные, те, что мы оставили на орбите, когда уходили. За неполные четверо суток верфи ввели в строй несколько десятков корпусов: залатали борта, перезапустили установки, набрали экипажи из того, что нашлось под рукой. Работа грубая. Но чтобы идти в строю и стрелять по прямой, изящества не требуется.
— А охрана столицы?
— Осталась. Только не русская. У Птолемея Грауса под рукой корабли адмирала–паши Рейса, и, надо думать, те самые форты, которые нам тоже пришлось бросить. К этому часу их наверняка привели в порядок. Первый министр не любит оставаться без охраны за спиной. Ну, и наконец, эскадра капитана, которого вы...
Дальше я не стал продолжать и напоминать, что произошло с командами мародёров капитана Длинного.
Государь молчал. Молчал он неудобно долго, тем молчанием, в котором взрослому человеку хочется что-нибудь пообещать, лишь бы оно кончилось.
— Другого объяснения у меня нет, — закончил я. — Мне оно не нравится ровно так же, как вам. Но арифметика редко интересуется нашим мнением.
Государь постоял, глядя на список, и по его лицу было видно, как он по очереди перебирает возражения и одно за другим их откладывает.
— Значит, он ведёт к моей планете мои же корабли, — сказал он наконец.
— Да, ваше величество. Часть.
— Хорошо. — Он сказал это так, как говорят люди, решившие не плакать сейчас, чтобы не мешать работе. — Второй вопрос, господа. Ваши предложения по отражению атаки.
— Позвольте мне.
Контр-адмирал Зимина не спрашивала разрешения, она обозначала очерёдность. Командующая эскадрой имеет право говорить первой, и я был ей за это признателен больше, чем собирался показать. Мне нужны были это минуты. В голове у меня шевелилось нечто бесформенное и назойливое, вроде забытого на плите чайника, о котором помнишь всем телом и никак не можешь вспомнить головой.
Настасья Николаевна шагнула к тактическому столу, и голограмма откликнулась на её ладони с готовностью хорошо выезженной лошади.
— Исходные. Мы получили то, чего у нас не было вчера: малоподвижные огневые точки с тяжёлыми орудиями. Глупо распоряжаться ими так, будто это корабли.
Она вела ладонью, и светящиеся крупинки послушно собирались в полосу над голубым шаром планеты. Полоса ложилась поперёк той единственной нити, по которой шёл к нам «Новороссийск».
— Две трети фортов ставим одним слоем. Линией. Прямо на пути их подхода, с таким расчётом, чтобы сектора обстрела перекрывались. Любой, кто идёт к планете, получает по защитным полям задолго до того, как сам выйдет на дистанцию уверенного ответа.
— А оставшаяся треть? — спросил государь.
— Вторая линия. Здесь. — Её палец оттянул треть светящихся точек ближе к атмосфере, и чертёж раздвоился в глубину. — Вместе с моими вымпелами. Двадцать с небольшим кораблей охранения, и я не собираюсь тратить их в первой же схватке.
Она говорила хорошо. Есть командиры, которые излагают замысел так, будто оправдываются за будущие потери заранее. Есть другие, которые говорят так, будто бой уже выигран, а вы просто пока не в курсе. Вторые опаснее для противника и гораздо утомительнее для собственных штабов. Гревс уже кивал в такт её руке, причём кивал не из вежливости: балтиец узнавал родное. Стена поперёк дороги — это весь Балтийский космофлот в одном предложении.
— Теперь противник. — Ладонь перевернулась, и со стороны тёмного края стола поползло красноватое скопление. — Валериан Николаевич попытается прошить первую линию на скорости. Он это уже делал: сократил дистанцию на предельном ходу, прошёл сквозь и вышел в тыл, туда, где у крепости нет ни глаз, ни зубов.
— Я помню, — тихо сказал император.
— В этот раз он пройдёт сквозь — и упрётся.
Красное скопление под её пальцами втянулось в узкую полоску, проткнуло первый слой и тотчас увязло во втором — так вязнет шило в войлоке, пройдя первый слой легко и весело. Голограмма послушно догорала красным там, где ей велели догорать.
— Сначала орудия первой линии истончат им поля. Не до конца, конечно, не успеют, но — истончат. Потом вторая линия и мои корабли обнулят остаток. А дальше мы расстреляем их с дальних дистанций, как в тире, и я прошу прощения за сравнение, но оно точное.
Пегов пошевелился. Когда Арсений Павлович шевелится, это ближайший эквивалент аплодисментов.
Гревс подошёл к столу и долго смотрел в глубину чертежа, подобравшись к нему с той стороны, с какой будет смотреть противник.
— Кто управляет огнём первой линии?
— Коменданты по своим секторам, целеуказание общее, с моего флагмана. Иначе каждый начнёт стрелять в своё удовольствие, и вместо стены у нас окажется россыпь отдельных крепостей, каждая со своим мнением о войне.
— Разумно, — сказал вице-адмирал Гревс.
Ответ Зиминой был хорош. Вообще, план был настолько хорош, что мне сделалось окончательно не по себе. Замысел, в котором нет уязвимых мест при изложении, обычно имеет ровно одно, и находится оно не в изложении, а в противнике, который этого изложения не слышал и ничего нам не обещал.
— План идеален, — сказал государь, — если противник не разделит силы.
Мальчик сказал это без торжества, просто потому, что увидел. Я отметил себе, что его учили не только кланяться.
— Если вице-адмирал Суровцев захочет поиграть в маневренный бой, его огневая и пробивная мощь сильно упадёт, — ответила Зимина практически мгновенно. — Малые группы смогут выйти нам во фланги, для этого у меня есть корабли и вторая линия, которую можно разделить и развернуть в любом направлении. Дробление — его проигрыш, а он далеко не дурак.
Настасья Николаевна ещё раз провела ладонью, и вторая линия распалась на три группы, разошлась по направлениям и собралась снова. Показывала она уже не столько нам, сколько себе.
