Дорога тянулась ровно и однообразно: серая полоса между полями, низкими холмами и редкими рощами. Вороной, купленный в спешке — не чистокровный красавец, но и не безродная кляча — бодро цокал подковами по щебню, ветер приносил запах пыли, сухой травы и нагретой земли. Давно я не садилась в седло. Наверное, ещё с академии. В последнее время передвигалась сугубо на мобиле, оставив верховую езду для забавы, времени на которую, увы, не оставалось.
Неудивительно, что к вечеру каждая мышца в моём теле отзывалась ноющей болью.
Один раз мне повезло переночевать на постоялом дворе, другой — в обычной крестьянской избе. Уезжая, я оставила на столе тяжёлый червлёный золотой с выгравированным профилем Эдварда, плату за соломенный тюфяк и стакан молока на ужин. За эти деньги семья могла жить в течение полугода. Только через несколько дней после побега я осознала собственную глупость — взять в дорогу одни золотые монеты. Если бы не сдача серебром на постоялом дворе, мне бы не за что было купить даже еды в дороге.
Чем ближе я подъезжала к стоянке армии Ремо, тем тревожнее мне становилось на сердце. По дороге я узнала, что «истинный король» быстро и неотвратимо идёт на юг к Шалиру, почти нигде не задерживаясь.
Беженцы тоже попадались, но не так уж много — основная масса людей не спешила покидать дома. Многие не боялись Ремо. Встречались даже те, кто радовался его приходу — как будто и впрямь ждали не завоевателя, а нового бога.
Мне до сих пор не верилось, что я посмела. Посмела нарушить прямой приказ короля! Ещё несколько месяцев назад такая дерзость казалась мне немыслимой. Я же была его тенью — преданной до мозга костей сторонницей Эдварда, поддерживала каждый его шаг и никогда не смела усомниться в королевской воле.
Меня постоянно убеждали, что я — великая ценность. Что не имею права рисковать своей жизнью. Что она принадлежит Альтее. Как и моя магия, знания, умения… будущие дети.
А что тогда остаётся мне?
Что вообще принадлежит мне самой?
Я не знала ответа. Но одно понимала точно: я не могу бездействовать, запершись в дворцовых покоях. Я должна попытаться спасти Алана и его друзей, остановить пришельца, уберечь его от сумасшествия, а мир от кровопролития.
Неделя, отданная его величеству на принятие решения, истекала через два дня. Я спешила, но сам Ремо не торопился — его армия остановилась на границе провинции Сатан, соседствующей на юге с Шалиром, у городка Фарес и отдыхала с такой беспечностью, словно уже одержала победу. Дороги не охранялись, не было видно ни постов, ни караула, в город мог зайти кто угодно. Солдаты вели себя слишком вольно — смеялись, пили, шатались без дела, словно опасаться было некого.
Неужели, они так были уверены в силе своего «бога»?
Я везла с собой сменную одежду, взятую в столичном доме — простые брюки из тонкой шерсти, рубашку и куртку. Да, из хорошей дорогой ткани, но безликие, тёмного цвета и без украшений. Одежда не аристократки, но богатой горожанки. Я переоделась в лесу за городом, отпустила лошадь, и вошла в ворота Фареса вместе с торговым обозом, примостившись на телеге, везущей сыр и молоко. Возница после моей улыбки и мысленного «таро» стал излишне разговорчивым, болтал не останавливаясь, словно знал меня всю жизнь.
— Нет, я первый раз приехал, — ответил он на мой вопрос. — Наши говорят, что здесь можно удачно подзаработать. Не обманывают и платят хорошо.
— Откуда вы?
— Из Зелёной топки, — он махнул рукой куда-то на запад, — выехал ещё затемно.
— И не боитесь?
— А чего бояться? — усмехнулся он, — мы люди привычные. Всем нужно есть, даже солдатам.
Священная человеческая мудрость, простая и понятная до примитивности. Корона, власть, обиды, победы и поражения… Для большинства не так важно, кто правит, если на столе есть еда.
Возница высадил меня на одной из боковых улочек, ведущих к рынку, сам отправился распродавать товар, а я повернула назад, к центру. Я ни разу не была в Фаресе, хотя стоит признаться, я мало где была. Городок был небольшим, тысяч на десять жителей. Центральная улица тянулась от главных ворот, проходила через площадь с Храмом и ратушей, расположенных друг напротив друга, и заканчивалась теперь уже огромным стихийным рынком, вышедшим за время, пока в городе стоит армия, за пределы ограждения. Дома были в основном одноэтажными, редко где попадались двух или трёхэтажные.
— Эй, красавица! — громкий, хмельной окрик заставил меня вздрогнуть. — Иди к нам! Угостим!
Я сделала вид, что не услышала, и, не сбавляя шага, пошла дальше. Безликая одежда скрывала фигуру, волосы были туго стянуты в узел и спрятаны под косынкой. Я изо всех сил старалась стать незаметной — если не уродливой, то хотя бы достаточно непривлекательной, чтобы не цеплять чужих взглядов. Но, похоже, просчиталась.
Позади послышался топот. Не успела я обернуться, как кто-то грубо схватил меня за руку и резко развернул к себе.
Передо мной стоял молодой гвардеец, на первый взгляд лет двадцати. Его заметно качало от выпитого: взгляд мутный, губы кривятся в самодовольной усмешке, тонкий породистый нос шумно втягивает воздух, словно он простужен или запыхался. На мундире поблёскивали офицерские нашивки, но лицо мне было незнакомо. Значит, если и аристократ, то мелкий, провинциальный, не вхожий во дворец, из тех, кто особенно любит важничать там, где чувствует безнаказанность.
Страха я не испытывала. По донесениям шпионов, в армии Ремо держали железную дисциплину: и Майо, и сам пришелец не терпели насилия. Любое принуждение солдат по отношению к женщинам каралось жёстко и быстро. Это знание немного успокаивало, хотя тяжёлая хватка на запястье всё равно была неприятной.
— Я спешу, — ответила я холодно и снова попыталась высвободить руку.
Если бы парень был хоть немного трезвее, возможно, он бы обратил внимание на качество моей одежды, оценил бы тонкие черты лица или даже узнал знаменитую арию Хорн — в конце концов, мои фотографии не раз украшали страницы газет. Но, увы, сейчас ему было не до этого.
— Пошли, — грубо рявкнул он, — ты не пожалеешь.
Вот так всегда: едва ступила на городские улицы — и уже влипла в неприятности. И как, спрашивается, я теперь собиралась проникнуть в дом Ремо и освободить Алана?
— Ну конечно, — я вздохнула, и мысленно пропела в голове на божественном: «таро»и «пи́ро»(искренность и дружелюбие). Добавила щедрую порцию «хоро»(очарование) и улыбнулась — широко, ярко, так, чтобы улыбка озарила лицо и заиграла на ямочках.
Глаза гвардейца, и без того подёрнутые мутной пеленой опьянения, округлились. Он замер как вкопанный, не в силах вымолвить ни слова. Моя магия ударила по всем его чувствам разом, а в сочетании с выпитым вином и вовсе не оставила бедняге ни единого шанса на сопротивление.
— А не покажешь ли ты мне, где живёт бог? — игриво подмигнув, проворковала я. — Очень уж хочется взглянуть на нового короля.
Гвардеец всё ещё пребывал в оцепенении. Он молча подставил мне локоть и повёл прямо по улице. За спиной слышались крики его друзей: они ругались, звали его вернуться, предлагали «поделиться» (чем или кем, само собой, я не поняла). Но мой спутник не обращал на них ни малейшего внимания. Крики затихли только тогда, когда мы свернули на перекрёстке.
Спустя минуту гвардеец наконец обрёл голос.
— Как тебя зовут, красавица? — произнёс благоговейно с восхищением, — позволь представиться. Герр Роман Хорников, младший офицер армии нового короля.
Ух ты! Хорн! Да это же мой дальний родственник! Хотя, если быть честной, степень нашего родства была настолько отдалённой, что и представить страшно. В нашем мире к фамилии прибавляют новую букву, когда кто-то решает основать собственный род. После «Хорн» в его фамилии стояло ещё четыре буквы — это означало, что его предки отделились от моего рода целых четыре раза. Это была даже не «седьмая вода на киселе», а, пожалуй, двадцать седьмая.
— Полин, — улыбнулась я, назвавшись именем своей горничной.
Мы вышли на небольшую площадь. В центре находился фонтан, изображающий какого-то героического всадника. Рядом с ним — небольшое возвышение, то ли сцена, то ли трибуна для глашатая. Справа и слева выделялись двухэтажные каменные дома с претензией на провинциальную роскошь — ратуша, гостиный двор, храм и несколько домов местных богачей, отличающихся от предыдущих строений разноцветной мозаикой и красной черепицей на крыше.
— Бог живёт в ратуше, — гвардеец кивнул на серое каменное здание с узкими окнами и одним единственным балконом на втором этаже. — Ты хочешь попасть к нему в свиту? — спросил хмуро.
Сначала я не поняла о чём он говорит. Что за свита? Но спустя мгновенье, догадалась. Гарем из девиц, который Ремо создал в поисках якоря.
— Пока не собираюсь, — ответила ласково, — мне бы остановиться на ночлег в приличном месте. Роман, будь другом, посоветуй хороший трактир.
— Я всё для тебя сделаю, детка, — парень приложил ладонь к сердцу и повёл меня к гостинице.
И уже там я узнала, что все комнаты во всех трактирах городка заняты. В ратуше жил пришелец с генералом, их самые близкие сподвижники и магистрат с семьёй. В трактирах — офицеры, а уже в простых крестьянских домах и палатках за оградой — солдаты.
Роман великодушно уступил мне свою комнату, а сам ушёл ночевать в палаточный городок. Правда, для этого мне пришлось довольно решительно его выпроваживать: уж настойчиво он предлагал разделить с ним постель.
Я искупалась, вымыла голову, отдала одежду в чистку, и впервые за несколько дней легла спать на нормальной кровати, застеленной хрустящим вкусно пахнущим бельём.
Уснула не сразу. Перед закрытыми глазами снова и снова прокручивалась одна и та же сцена: я впервые осознанно применила свой дар столь странным образом. Мне ещё никогда не доводилось сознательно очаровывать мужчин — в этом просто не было нужды, я и без того считалась первой красавицей столицы.
Наоборот, порой хотелось найти способ отвадить чересчур назойливых поклонников. А уж после того, как я влюбилась в Демиса, все остальные и вовсе перестали для меня существовать.
Ремо говорил, что дар Хорнов коммуникативный. Чтобы это значило? Расспросить пришельца толком не удалось. Всегда находились более важные темы для разговора. А ведь если я умею очаровывать, то и вызывать отвращение тоже могу? Интересно будет попробовать с моей-то внешностью…
С этой мыслью я и уснула.
Глава 4
Ремо я увидела рано утром. Вместе с генералом он направлялся к трактиру. К тому самому, где сейчас была я. Поняв это, я на шаг отступила от окна и затаила дыхание.
Я заканчивала завтрак, допивала чай и рассматривала ещё недавно пустую площадь. Молоденькая хорошенькая горничная, принесшая поднос полчаса назад, явно рассчитывала застать здесь не меня, а хозяина комнаты — бравого красавца-офицера. Увидев вместо него незнакомую женщину, она заметно растерялась.
— А где герр Роман? — нахмурившись, спросила она.
Я неопределённо повела плечом в сторону ванной комнаты. Пусть додумывает сама. Девушка сердито блеснула глазами, сунула мне поднос в руки и тут же вышла, громко хлопая дверью. Слишком громко для обычной равнодушной прислуги.
И теперь, стоя у окна с чашкой чая, я с любопытством и опасением наблюдала, как высокий худой пришелец, одетый в неброский тёмный костюм, неспеша идёт по каменным плитам в мою сторону. Вдруг справа, откуда ни возьмись, к нему подбежала нарядная девица, в лентах и шелках, словно собралась на бал, а не на утренний променад, и начала что-то быстро лепетать.
Ремо остановился.
Лицо его, как всегда, ничего не выражало — замкнутое, хмурое, будто высеченное из камня. Зато генерал Майо, стоявший рядом, скривил рот в издевательской ухмылке. Его-то происходящее откровенно забавляло.
Не нужно было слышать их разговор, чтобы понять, чего она добивается. Предлагает себя в гарем. Мне вдруг стало мучительно стыдно — не за одну эту девицу, а почему-то за всех сразу. За неё, за площадь, за город, за весь людской род, который так легко склоняет голову перед силой, стоит ей лишь проявить себя.
Захотелось выругаться, отвернуться, но я не смогла — словно прикипела к окну.
Ремо что-то тихо сказал ей, и красавица плавно опустилась перед ним на колени, не обращая внимания на покрытые утренней росой камни и грязь. Прижав руки к груди, она смотрела на него снизу вверх — с восхищением, трепетом, почти с рабской покорностью. Сама. Прямо посреди площади. На глазах у толпы, которая, я не сомневалась, наблюдала за этим спектаклем из окон так же, как и я.
Губы Ремо изогнулись, он весело расхохотался, что-то бросил Майо и пошёл дальше, ко входу в трактир. Девушка растерянно осталась стоять на коленях посреди площади, ещё не понимая, что разговор закончен.
И уже у самого входа, почти ступив на ступени, Ремо вдруг опять остановился, склонил голову, словно прислушиваясь к чему-то. Потом начал медленно поднимать взгляд вверх, на окна.
Отпрянув, я застыла в ледяном ужасе. Чашка с недопитым чаем выскользнула из ослабевших пальцев и покатилась по ковру. Сердце рухнуло куда-то вниз, дыхание перехватило. На миг мне почудилось, что Ремо услышал меня, почуял, что он уже знает, где я нахожусь и скоро будет здесь. Взгляд заметался по комнате, ища укрытие.
Ноги сами шагнули к массивному платяному шкафу, но я заставила себя остановиться. Нет. Соберись. Это просто паранойя. Скорее всего, Ремо пришёл позавтракать в ресторан на первом этаже. Здесь и правда кормили недурно.
Я отвернулась от шкафа и постаралась успокоиться. Замерев, вслушалась в приглушённый гул голосов внизу. Потянулись минуты. Ни через одну, ни через две тяжёлые шаги так и не застучали по лестнице второго этажа.
Пора было заняться делом. Я подняла упавшую чашку, поставила её на поднос, села за стол и придвинула к себе лист бумаги. Предстояло вспомнить все известные мне слова божественного языка, обозначавшие чувства. Пришелец говорил, что наш язык беден, что многое утеряно безвозвратно. Возможно, он был прав. Но и тех слов, что знала я, могло оказаться достаточно для того, что я задумала.
«Таро» — искренность, «пи́ро»— дружелюбие, «хо́ро»— очарование, «че́ри» — отвращение, «фирэ́» — гнев, и так далее.
Набралось более двух десятков. Я не использовала многие раньше, не было нужды. Теперь хотела попробовать применить. Хотя, если подумать, в тюрьме мне вряд ли пригодятся гнев или злость. Не с ними я собиралась идти к Алану и ариям.
Куда полезнее были бы дружелюбие и очарование. Вчера, например, с офицером это сработало на удивление неплохо.
Жаль только, что в божественном языке не было слова «любовь». Или оно исчезло вместе с остальными утраченными словами, или же его там никогда и не существовало.
Сунув в карман исписанный листок, я устроилась у окна и стала напряжённо изучать городок, пытаясь решить, что делать дальше. Взгляд механически скользил от черепичных крыш к резным балконам и зашторенным окнам, но мыслями я была далеко — там, на площади.
Встреча с Ремо оставила после себя странный, горько-сладкий осадок. С одной стороны, меня передергивало от его публичной жестокости — того унижения, которому он подверг девицу на глазах у толпы. Но с другой… При виде пришельца внутри вспыхнуло острое, почти болезненное волнение, иррациональная радость, словно я встретила родного человека.
Это чувство ошеломило до глубины души.
Я никогда не была ветреной: к Демису присматривалась долгие месяцы, прежде чем согласилась на свидание, а женихов из королевского списка всегда держала на расстоянии вытянутой руки, подпуская ближе лишь на время бального танца.
Неужели всё дело в магии? В этом загадочном, звенящем созвучии наших сил, которое заглушает голос разума?
Ладно. Сейчас не время для самокопания. Первым делом нужно узнать, где держат пленников. Мне претила сама мысль о том, чтобы снова прибегать к помощи моего родственника, но выбора не оставалось.
Ещё во время дипломатических приёмов, бесконечных обедов и утомительных балов я успела достаточно хорошо изучить пределы собственного дара. Обычно внушения хватало на день, иногда — на два, а редко и вовсе на пару часов. Всё зависело от человека. Если он сам хотел поддаться, если уже был расположен, ослеплён, очарован, воздействие ложилось мягко и глубоко. Если же внутри у него сидели страх, недоверие или злость, чары держались хуже и спадали быстрее.
По моим расчётам, вчерашнее внушение должно было ещё держаться на офицере. Ошиблась. Едва до моего слуха сквозь закрытую дверь донесся тяжелый, чеканный топот сапог, как внутри все сжалось в дурном предчувствии — легкой беседы не предвидится. Мои худшие опасения подтвердились: родственничек ворвался в комнату разъярённый, злой, и сразу же начал с обвинений.
— Ты кто такая? — рявкнул он, бешено вращая глазами. — Как я мог отдать комнату какой-то ш***? Чем ты опоила меня? Почему я проснулся в палатке?
На секунду я растерялась. Никто за двадцать пять лет никогда не позволял себе так со мной разговаривать. Неужели та жалкая капля силы Хорнов, что текла в его жилах, помогла ему так быстро сбросить моё влияние? И не она ли превращает обычного человека в это злобное, бесконтрольное чудовище?
И только когда мужчина ринулся ко мне, занося руку для удара, я очнулась — вскочила, шагнула за спасительный барьер журнального столика, быстро проговорила в уме нужные слова, смешивая очарование с дружелюбием, а потом, на всякий случай, добавила ещё и «ари́с» — обожание. Не буду задумываться об этичности применения магии к этому офицеру. Как сказал отец — на войне все средства хороши.
Воздействие накрыло его сразу. Я увидела это по глазам: они потеплели, гневная складка на лбу разгладилась, а губы растянулись в широкой, идиотской улыбке. Мерзость никуда не делась, она лишь сменила маску. Теперь он шёл ко мне плавно, раскинув руки для объятий, а не для удара, с похабной усмешкой на лице.
Я уклонилась и с ласковой строгостью погрозила ему пальцем.
— Нет, дорогой. Я против, — сказала с улыбкой. — Ты ведь не хочешь меня огорчать?
Парень остановился и горячо заверил, что не хочет.
— Тогда скажи мне, где держат пленников-ариев, — я решила не упускать возможность расспросить солдатика.
И тут на лице Романа отразилось то, чего я не ожидала — борьба. Желание угодить мне вступило в схватку с тупой верностью присяге. Я смотрела, как его взгляд заметался по комнате, как он мучительно пытается выбрать между двумя приказами.
— Я не знаю... — прошептал он, и его лицо исказилось от натуги. На лбу выступил пот. Он отшатнулся, будто на миг пришёл в себя. — Зачем тебе арии? Ты шпионка?
Я сердито фыркнула. Вот и вся цена моего дара. Годится разве что для суда, выносить приговоры. Бесполезный по сравнению с силой Ремо. Ему достаточно было отдать приказ — и ему повиновались. А я… я могла пробуждать лишь чувства. Но ни восхищение, ни привязанность, ни даже любовь не заставят человека выдать тайну, предать то, за что он держится мёртвой хваткой.
— Нет, я не шпионка, — мягко произнесла, повторяя в голове «таро», — мне просто жалко молодых аристократов. Они же мальчишки совсем. А их собираются казнить.
Роман мгновенно расслабился. Значит, очарование действует, ему нужен был лишь повод, самая жалкая ложь, чтобы поверить.
— Это война, детка. Здесь убивают, — снисходительно усмехнулся он и снова шагнул ко мне, собираясь поцеловать. Глаза заблестели похотью.
Я в который раз уклонилась, сохранив улыбку, хотя внутри всё сжалось от раздражения. Главный недостаток моего дара: окружающие постоянно норовят перейти границы дозволенного.
— Тебе никуда не нужно идти? — я многозначительно приподняла бровь.
Офицер нахмурился, бросил взгляд на часы и воскликнул перепугано:
— Проклятье! У меня через полчаса построение! — забегал по комнате, что-то рассовывая по карманам. Открыл шкаф, вытащил форменный китель с парадными нашивками.
Я не отворачивалась, как нужно по этикету, настороженно наблюдала за его переодеванием, боялась оторвать от Романа взгляд, каждую секунду проговаривая мысленно «ари́с». Кто знает, на что способна его капля дара Хорнов. Вдруг опять полезет с кулаками?
Закончив прихорашиваться, офицер развернулся ко мне.
— Никуда не уходи, детка. Погуляем по городу. Я отведу тебя обедать в лучшее заведение Фареса. Ты, наверное, ни разу не была в ресторациях?
Из парня опять полезла эта самодовольная снисходительность. Знал бы ты, родственничек, в каких местах мне доводилось бывать и с какими людьми обедать… Но разубеждать его я не стала, всё равно видимся в последний раз. И, боги, как же меня бесило это его «детка».
