– Вася… – снизив натиск, улыбнулся Петя. – У меня дед был руководителем, ректором семинарии. В тридцатые годы, помнишь, боролись с мракобесием, церкви закрывали, храмы взрывали, из монастырей братию выгоняли или в лагеря отправляли. Но не всех и не везде. Малого числа семинарии по-прежнему ковали свои кадры мракобесов. Однако нарушилась вековая традиция. Чтобы получить приход, выпускник должен был жениться. Раньше-то девок брали из поповских семей, и были они проверены, сызмальства к чину привычные. А тут – каюк! Где брать поповен? Хватали чуть ли не с панели. Такие трагедии, я тебе доложу! И что мой дед удумал? Он при семинарии женский хор организовал и еще какие-то кружки вышивальщиц золотой и серебряной нитью. Словом, барсуки получили отличный контингент для матримониальных планов…
– Петя, – перебил маршал, – ты же еврей!
– Когда надо, я еврей, а когда надо, у меня любимый дедушка архиепископ. Ты смысл улавливаешь?
– Ага! Мы сейчас объявим призыв, и девушки ринутся в Германию. Ты представляешь, что будет?
– Бросят шпалы укладывать и тачки с цементом возить.
– Ты меня не жалоби! У меня сестра и тётка всю войну, как каторжные, на коровах пахали. Племяннице двадцать лет, а выглядит на сорок. Война не только мужиков выкосила, она баб женского счастья лишила. Знаешь, что мне сестра говорила? «Вася! Двух сыновей потеряла убиенными, две доченьки надорвались, такие сейчас хворые, что доктора руками разводят. И самое горькое, что мужской ласки девоньки мои не знали».
– Василий! Я не прожектёр. Первое я тебе озвучил. Второе. Призыва, конечно, объявлять не надо. Негласно, распоряжением, разнарядкой по комиссариатам: принимать на военную службу рядовыми здоровых девушек от восемнадцати до двадцати трех лет. И вольнонаёмные тоже пригодятся. Это актуальная необходимость, везде ведь требуются уборщицы, продавщицы, гардеробщицы и прочие библиотекари. Если провернуть по-умному, то ажиотажа не будет.
– Почему от восемнадцати до двадцати трех? – спросил маршал.
– Там, в ГСОВГ, сорок процентов ребят, окончивших военные училища в сорок пятом и последующих годах. Еще работала машина по подготовке офицерских кадров. Куда этих мальчишек было девать? У них командирами бравые вояки, грудь в орденах. Это другая история, мы сейчас не о ней. Вася, скажи, ты со мной согласен?
– В целом.
– Вася! Говорю тебе, никаких эшелонов с невестами. У нас в Берлин каждый день поезда. Девушки одно-два купе занимают и мирно катят в советский сектор Германии.
– За своим женским счастьем. Разливай, Петька, и дай мне шоколадку. Что у тебя за нищебродство? Ни рыбки, ни колбаски. Точно не генерал, а штафирка.
– Погоди, сейчас я расскажу тебе про одно дело, как судили фантастически изворотливого старлея, начальника большого продуктового склада. Он был гением! В Америке стал бы миллионером, а у нас пошёл на лесоповал.
Часть первая
1
Вокзал пахнул тревогой.
Густые запахи железнодорожной смазки, шпал смешивались с кухонными ароматами из ресторана и хлорной вонью из туалетов. Светлане казалось, что по-вокзальному суетливые и хмурые люди тоже пахнут – тревогой и страхом.
Она стояла у стены здания вокзала напротив своего поезда, немного не дойдя до восьмого вагона, куда, показав проводнице билеты, поднимались в основном военные, гражданских – единицы. Многие тащили узлы и огромные, перевязанные бечёвкой деревянные чемоданы. Вроде тех, что у фокусника в цирке – взрослый человек, чуть скорчившись, поместится, а ребёнок и вовсе вольготно. На Светлане было лучшее, что нашлось в материнском гардеробе: шерстяной коричневый костюм, состоящий из юбки до колен, которую пришлось заколоть в поясе булавкой, чтобы не сползала с талии на бёдра, и жакета, чересчур широкого в плечах. Но в собственных вещах Светланы ничего приличнее не нашлось, и она, собираясь в дорогу, остановила свой выбор именно на нем. Обувь тоже не соответствовала сезону – кирзовые сапоги. В летнюю жару. Они не поместились в чемодан, а место для багажа было предусмотрено только одно, поэтому в чемодан пришлось упаковать туфли, а сапоги везти на себе.
Переступая с ноги на ногу, Светлана беспокойно теребила пуговицу на рукаве. Войти в поезд, который повезёт ее в Германию, значит сжечь мосты, «решительно порвать с прошлым, сделать невозможным возврат к нему». Светлана окончила филфак Ленинградского университета, на экзамене по фразеологии получила пятёрку. Но мосты в прямом смысле слова сжигают во время войны, когда не могут победить или не верят в победу, отступая, проигрывая. Она была вольнонаёмной, как сказал бы генерал Петя, и надеялась только, что в далёкой, чужой стране будет такая не одна.
* * *
Вокзал пахнул приключением.
Томка шла по перрону и улыбалась. Она вообще часто улыбалась. Папа говорил, что она только как вылезла головой из мамы, так и заулыбалась. Все новорождённые плачут, а она смеялась. Папа, конечно, сочинял, но Томка долго верила, что так оно и было. Папа ее любил, назвал царским именем Тамара. Царица Татьяна или Надежда – не звучит. Только царица Тамара!
Никто и никогда не называл ее полным именем, только Томкой. Она была смешливой проказницей, атаманшей, забиякой. Ее энергии хватило бы на пятерых – на то, чтобы пять тихих девочек разом побросали своих унылых кукол и рванули наперегонки, в казаки-разбойники, через забор в чужие яблоневые сады или на лесопилку, где можно как на качелях прыгать на торцах досок, что требовало почти циркового мастерства. Словом, она была Томкой, никак не Тамарой.
Она втягивала железнодорожный запах креозота, и он ей нравился, как нравились вообще крепкие запахи, наподобие запаха керосина и даже едучей хлорки, от которой щипало в глазах. Выражение «тонкий аромат» Томка совершенно серьёзно считала культурным обозначением чего-то подозрительного, вроде начинающего тухнуть мяса.
За спиной у Томки болтался вещмешок, в одной руке она несла чемодан, перетянутый толстой верёвкой с крепким узлом (чтобы в дороге никто не влез), в другой – сетчатую авоську с завёрнутой в газеты разнообразной снедью и жареными пирожками безо всякой обёртки. Пирожки Томка купила в привокзальном буфете. Из Луганской области до Москвы она добиралась больше суток, домашняя провизия закончилась, а будущих попутчиков надо же чем-нибудь угостить. В том, что ее пригласят разделить трапезу, Томка не сомневалась.
* * *
Вокзал пахнул надеждой.
Это был уже третий вокзал. Первый в Новосибирске, родном городе Елены, второй на пересадочной станции, и вот последний – московский Белорусский. Надежда росла с каждым километром пути, поезда везли Елену к мечте.
Юбка и кофточка сидели на ней идеально. Потому что и то и другое она сшила собственными руками. Шитье и моделирование одежды привлекали ее с подросткового возраста, и ей повезло – рядом оказались люди, у которых можно было поучиться. На улицах города и здесь, на вокзале, на стройную, подтянутую, хорошо одетую девушку засматривались, это было приятно.
В Москве Елена провела больше суток. Остановилась у знакомой двоюродной сестры маминой начальницы. Сначала ее встретили неприветливо: «К нам теперь незнамо кто будет присылать всех кого ни попадя?» Гнев сменился на милость и даже восторг, когда Елена вручила хозяйке подарок: свитер собственной вязки с норвежским узором, к нему подходящие шапочку и шарф.
Елена прокатилась на метро, побывала на Красной площади и в ГУМе. Она не столько вертела головой, рассматривая достопримечательности, сколько разглядывала москвичек, отмечая причёски и новинки в одежде. До Новосибирска эта мода докатится не скоро. А в Германии такие платья носят или это уже вчерашний день? Ей бы только глянуть одним глазком, она вмиг уловит модное направление. Нужно встретить свою мечту во всеоружии элегантности.
На Красной площади Елена увидела зарубежную делегацию. И обомлела. Впрочем, иностранцев все прохожие и гуляющие рассматривали как чудо-птиц, вроде попугаев среди обычных голубей.
Никаких богатырских, подбитых ватой, плеч, у женщин. Декольте не вызывающе глубокое, но все-таки откровенное. Рукав – реглан, линия плеч плавная, женственная. Силуэт – песочные часы: узкая талия и пышная юбка, явно с жёстко накрахмаленной нижней юбкой. Боже, как красиво! Мода для принцесс. От охватившей белой зависти Елена почувствовала себя немного больной. Она всегда страдала, когда ее наряд был несовершенен. Ведь одежда – это то, с помощью чего ты можешь сделать себя лучше. Ты не можешь выбрать цвет глаз, длину ног или размер бёдер, но красивое, модное платье подчеркнёт твои достоинства и скроет недостатки. В твоих силах сделать себя неотразимой. Это твоё право и даже обязанность как женщины!
Елена радовалась, что едет в Германию не служить, а работать. И ей не придётся носить жуткую военную форму, способную изуродовать любую, даже самую хорошую фигуру.
* * *
К Светлане подошла невысокая девушка. Прядь курчавых черных волос свисает до самой переносицы, но руки заняты вещами, не поправить. На спине вещмешок. В верхнем ряду зубов сверкают золотые коронки. Улыбалась она открыто и доброжелательно, точно они были знакомы, но Светлана про это знакомство забыла, а девушка ничуть не обиделась.
– Привет! Ты на этот поезд?
– Да, – кивнула Светлана.
– Какой вагон?
– Восьмой.
– И у меня! А место?
– Пятнадцатое.
– Здорово! У меня шестнадцатое. Пошли залазить?
– Что? – не поняла Светлана.
– Залазить в поезд, – пояснила попутчица. И вдруг, поставив чемодан на платформу, замахала призывно рукой. – Смотри! Вон еще одна. Наверное, тоже из наших.
К ним направилась стройная, очень эффектная девушка, похожая на киноактрису. Короткая стрижка, темно-русые волосы слегка завиваются на кончиках. А как одета!
– В Германию, вагон восьмой? – заулыбалась чернявенькая.
Она говорила с южнорусским акцентом, хэкала: «Хермания, вахон».
– Да! – улыбнулась сероглазая «актриса». – Здравствуйте!
– Вы не опасаетесь, – спросила Света чернявенькую, – что у вас будут проблемы с багажом? Ведь предупреждали: один человек – одно место.
Светлане хотелось взять с собой побольше книг, но пришлось ограничиться словарями.
– Да шо они мне сделают? На гауптвахту посодють? Оно всё нужное, а если придерутся, я им: «Пожалуйста, ковыряйтесь в моём исподнем, выбрасывайте лишнее».
В купе первой вошла Тамара. Заволокла пожитки. У окна сидел и читал газету парень, старший лейтенант. Увидев, кто пожаловал, он вскочил, стукнулся головой о верхнюю полку, сел обратно. Снова встал, теперь пригнувшись, выпрямился в проходе и пробормотал:
– Девушки…
– Ага, – весело откликнулась Тамара. – В натуральном виде, живые и не кусаемся. Есть возражения?
– Нет, простите! Я выйду, вам надо расположиться. Позвольте?
Девушки расступились, он вышел.
– Симпотный, – оценила Томка, когда за старлеем закрылась дверь. – И сразу видно, что интеллихент. Девки, давайте знакомиться. Я Тамара, то есть Томка. С Донбассу, из города Кадиевка. Слыхали? Бывший Серго Орджоникидзе. Нет? Та вы шо? У нас же в Кадиевке Стаханов трудовой подвиг совершил.
Светлана поставила на полку свой чемодан.
– Меня зовут Светлана. Я живу… жила в Ленинграде.
– А я Елена. Из Новосибирска.
Продолжая переговариваться, они достали из чемоданов туалетные принадлежности и халатики, затолкали багаж под сиденья.
Вагоны дёрнулись – поезд тронулся. Мимо поплыли здание вокзала и толпа провожающих.
Елена и Тамара сидели у окна и смотрели на уплывающую Москву с радостью и надеждой. Светлана хмурилась – сомнения не отпускали. Они ощущались как стиснутая пружина: мгновение – и она распрямится, больно ударив. Светлана привыкла к ожиданию этого мгновения перед болью. Она не любила приключений, и мечты у нее не было. Ее привычный мир напоминал тетрадку в клеточку: всё заключено в чёткие рамки, в каждой клеточке ежедневно появляется аккуратно выписанный знак.
– Девчаты, есть хотите? – спросила Тамара. – Я пирожков в буфете купила. – Она расстелила газету, оставленную старлеем, и принялась выкладывать пирожки из авоськи. – У меня много харчей было, но дядька-попутчик такой прожорливый попался, полкурицы зараз умял и пяток яиц. У самого только водка была, а я не пью. Объективно-принципиально. И шо мне было делать? Изо рта у него ту к?рку выхватывать?
– В Москве я останавливалась у знакомых, – сказала Елена. – Они мне с собой пряников дали.
Она не стала уточнять, что как свитер с шапочкой и шарфиком, так и черный и белый школьные фартуки для дочери хозяйки, которые Елена шила всю ночь, были платой за постой и пряники, годные разве что для забивания гвоздей. Приютивших ее москвичей нельзя было назвать ни душевными, ни щедрыми. Однако без их милости пришлось бы ночевать на вокзале. Не идти же в гостиницу. Гостиницы, рестораны – это другая жизнь. Жизнь, в которую таким, как она, хода нет.
У Светланы ничего съестного не оказалось. Не догадалась купить. Утром, сойдя с питерского поезда, отстояв очередь, она позавтракала в буфете Ленинградского вокзала. Доехала на метро до Белорусского, до четырёх пополудни сидела в зале ожидания, ожидая не столько поезда, сколько знакомого приступа. Приступа страха, приступа боли. Очень неловко, стыдно перед девушками. Есть-то хочется, несмотря на смятение чувств.
– К сожалению, ничем не могу вас угостить, – призналась она со вздохом. – Но я обязательно схожу в ресторан и куплю какой-нибудь еды.
Тамара и Елена принялись дружно ее отговаривать. Им еще ехать и ехать, катить и катить, успеет Света в ресторане раскошелиться. Там ведь цены! А на станциях будут торговки с пирогами, с молоденькой картошечкой, посыпанной укропом, с творогом и сметаной, с малосольными огурчиками, с жареной рыбой и котлетами. Первые яблоки «Белый налив», и черешня будут. Зачем же тратиться? Какой нормальный человек ходит в ресторан, когда ему под окна приносят свежее, домашнее и по доступным ценам?
Светлана слушала их молча, не возражала. Смотрела то на Тамару и Елену, сидевших напротив, то переводила взгляд на окно. И было совершенно ясно, что она поступит так, как считает правильным, и все аргументы «против» будут напрасны.
Она не могла объяснить добрым девушкам, что у нее есть заповеди. Не библейские, разумеется. Заповеди Светланы состояли из афоризмов, мудрых высказываний великих людей. И среди важнейших жизненных установок была следующая – человек за всё платит сам и потому он свободен. Это сказал Горький устами Сатина в пьесе «На дне». Светлана, при своей любви к порядку и неприятию случайностей, авантюр, сюрпризов, хотела быть свободной в заполнении клеточек каждого дня. Правда в месяцы, предшествовавшие принятию решения об отъезде, она всё чаще думала: «А человек, который не платит, но ворует, наживается на людском горе, разве он не свободен для своих подлостей?»
– Надо бы помыть руки, – сказала она наконец, чтобы ее молчание не выглядело демонстрацией превосходства.
Опытные путешественницы сообщили, что туалет откроют минут через сорок – гадить в пределах города нельзя.
Что ж, раз не удалось перевести разговор на санитарные нормы, Светлана зашла с другой стороны:
– Лена, вы так прекрасно одеты, вещи сидят на вас безукоризненно. Наверное, сшиты на заказ?
– Зашибись как сидят, – согласилась Тамара, запихивая в рот остаток пирожка. И предложила: – Девчонки, давайте на «ты», а то как буржуазные аристократки.
Светлана невольно хмыкнула. Буржуазные аристократки!
– Сама всё сшила, – пояснила Елена. – Своими руками. У нас в роду все женщины – рукодельницы. Шитье, вязание, плетение кружев. Моя мама – мастерица на фабрике индпошива. Так называется: индпошив, то есть индивидуальный. На самом деле там гонят убогий ширпотреб, противно смотреть. Мы, конечно, немного подрабатываем… Иногда.
– А моя мама, – встряла Тамарка, – пока мы в Кадиевке устраивались, в смысле загибались, откатчицей вахонеток на шахте работала, случалось, и в забой спускалась. Вахонетки гружёные, вы представляете? Все органы через нижнее и верхнее отверстие вылазиют. Потом ситуация стала выправляться. Сейчас мама кума королю. Работает в шахтуправлении, моет лестницы. Утром пришла на два часа, в обед снова час-два. В промежутках, конечно, не дрыхнет и маникюр не делает. Огород, стирка, уборка и готовка на шесть рыл: папа, мама, я и трое прожорливых братьев. Мамочка! Она у меня такая героиня!
– Моя мама умерла, – ровным голосом сказала Светлана. – Не в Блокаду. Полгода назад. От рака.
– Ах! – прикрыла рот ладонью Елена.
– Гадство! Как же ты?! – воскликнула Тамара.
– Я хорошо. Нормально. Как видите.
– Видим. – Вскочив неожиданно с места, Елена пересела на полку к Светлане, обняла ее и запричитала, как профессиональная плакальщица: – Ой, горе-то какое! Держись, милая! Горе горькое, да что теперь поделаешь!..
Тамара, навалившись на столик, схватила руки Светланы и начала их трясти. Это походило бы на страстное, двумя руками, приветствие, если бы при этом она не плакала и не бормотала: «Лышенько, ой лышенько!» Глядя на нее, зарыдала и Елена. Громко, по-бабьи, со всхлипываниями и подвываниями.
Тело Светланы дёрнулось не то от судороги, не то от икоты, будто выбивая тугую пробку, застрявшую не в сердце, в подвздошье. В сердце были пустота, мрак и отчаяние на грани равнодушия. Ощущалось это как рана, которая всё время побаливает, но жить с ней можно. Наконец плотину прорвало, и из глаз Светланы тоже хлынули слезы.
Девушки держали ее, пока не утихла дрожь.
Во время похорон мамы и на поминках звучало много соболезнований. Светлана машинально благодарила, глядя в землю. В глаза никому смотреть не хотелось. Пустота и мрак тогда только втекали ядом в сердце и удобно там располагались. Отчим шепнул, что все эти мамины подруги и коллеги на самом деле радуются, что страшная беда случилась не с ними.
Светлану оглушила бурная реакция девушек, чересчур эмоциональная, учитывая только что состоявшееся знакомство. Резкая, внезапная и неуместная. Однако неуместность эта оказалась благотворной. Она изгнала из сердца весь яд, подарив несказанное облегчение.
– А ну, пустите меня к себе! – велела Тамара, шмыгая носом. – Сами расселись, а я сбоку припёку?
Заставив девушек подвинуться, она протиснулась к окну. Теперь все трое сидели вместе. Светлана, стиснутая с обеих сторон объятиями Елены и Тамары, продолжала плакать, но уже без надрыва, тихонько, как бы из солидарности с коллективом. Из стопки постельного белья Елена вытащила наволочку, и она превратилась в общий носовой платок.
Вытирая слёзы, Елена говорила, что подгонит Светлане костюм по фигуре. Успеет, успеет, им же долго ехать. На швейной машинке, конечно, сподручнее, но и на руках нормально, она знает стежки, в Средние века швейных машинок не было, а форму солдатам шили – ткань быстрее расползётся, чем швы. Не говоря уж о мудрёных платьях женщин. Корсеты затягивали до полвздоха, это ж какая сила натяжения!
– У меня еще кошмарные сапоги! – пожаловалась Светлана.
