Жена на полставки
Амелия Борн
- Малышка, венчание - требование моего отца. Его внук должен родиться именно в таком браке.
Голос мужа пропитан одновременно нежностью к той, кому он это говорит, и ядовитой презрительностью к теме беседы.
- К Соньке можешь не ревновать. Она - жена на полставки. Ну залетела, да, как я тебе и говорил. Но это тоже требование папы.
Я почти не дышу, а мир плывет кругом разноцветными пятнами. Уже знаю до черточки голос, который услышу следом. Голос бывшей моего мужа. И он звучит:
- Илюш, ты же понимаешь, я терпеть того, что ты с женой спишь, не стану. Уйду, как тогда
Пауза и мой муж тихо, но уверенно отвечает, повторяя то, что уже говорил ранее:
- Она беременна и я отмажусь от постели. Помни: Сонька - жена на полставки.
Амелия Борн
Жена на полставки
- Малышка, венчание - требование моего отца. Его внук должен родиться именно в таком браке.
Голос мужа пропитан одновременно нежностью к той, кому он это говорит, и ядовитой презрительностью к теме беседы.
- К Соньке можешь не ревновать. Она - жена на полставки. Ну залетела, да, как я тебе и говорил. Но это тоже требование папы.
Я почти не дышу, а мир плывет кругом разноцветными пятнами. Уже знаю до черточки голос, который услышу следом. Голос бывшей моего мужа. И он звучит:
- Илюш, ты же понимаешь, я терпеть того, что ты с женой спишь, не стану. Уйду, как тогда…
Пауза и мой муж тихо, но уверенно отвечает, повторяя то, что уже говорил ранее:
- Она беременна и я отмажусь от постели. Помни: Сонька - жена на полставки.
Я пекла печенье.
Точнее, пыталась сделать его идеальным - таким, как любил Илья. Он как-то обмолвился, что в детстве мама баловала его песочным печеньем с лимонной глазурью. Конечно, мама пекла его сама, а я, если честно, до знакомства с Ильей духовкой пользовалась разве что для разогрева пиццы, но разве это могло стать преградой?
Тесто пришлось замешивать дважды. Первая партия у меня получилась жесткой, как галеты, - я слишком усердно его вымешивала - старалась и перестаралась. На второй раз все было уже ближе к идеалу, я добавила чуть больше сливочного масла, помня бабушкин совет о том, что маслом кашу не испортишь. Сахар и желтки взбивала миксером до тех пор, пока рука не заныла, а не особо приятная на первый взгляд субстанция не превратилась в нежнейший светлый крем. Даже муку просеяла трижды, хотя всегда считала это излишним занятием для тех, у кого слишком много свободного времени.
Пока противень стоял в духовке, я сидела на полу у плиты и смотрела, как печенье поднимается. Не знаю почему, но в эти минуты я чувствовала себя по-настоящему счастливой. Может быть, потому что в этом было что-то правильное. Я - жена. Я жду ребенка от любимого мужчины. Я пеку печенье, и оно у меня получается. Разве не из этого соткано то самое женское счастье, о котором все говорят? Мне казалось, что именно так и выглядит моя новая жизнь - теплая, сладкая, с ароматом ванили и лимонной цедры.
Глазурь я делала, сверяясь с рецептом на телефоне. Сахарная пудра, лимонный сок, буквально пара капель. Я застыла с ложкой в руке, потому что на экране высветилось сообщение от Ильи.
«Малышка, сегодня задержусь. Но ты приезжай, как договаривались, к трем. Я договорился, тебя пропустят».
И смайлик с сердечком.
Я закусила губу и улыбнулась. Конечно, я приеду - все равно собиралась к нему так или иначе. Но явлюсь не с пустыми руками, а с лакомством, которое точно перенесет Илью в детство. Там, где у него еще были теплые и родные мамины руки…
Я сложила печенье в коробку - красивую, эстетичную, которую купила специально для этого случая, - перевязала ее лентой и посмотрела на дело своих рук. Коробка выглядела так, будто я купила ее в дорогой кондитерской, а не испекла содержимое сама, стоя на кухне в неровно повязанном фартуке и следами муки на носу.
После чего переоделась, вызвала такси и поехала.
В машине меня немного подташнивало. Срок был еще крошечный, но токсикоз уже давал о себе знать, особенно в транспорте. Я приоткрыла окно, подставила лицо ветру и постаралась думать о хорошем. О том, как Илья обрадуется, как скажет, что ему страшно повезло. Как поцелует меня в висок - он всегда так делал, когда был в хорошем настроении.
Мы поженились три месяца назад.
В голове до сих пор не укладывалось это слово - «поженились». Я иногда просыпалась по ночам и смотрела на спящего Илью. Просто смотрела, стараясь дышать как можно тише, чтобы не разбудить любимого. Он спал, чуть нахмурив темные брови, и даже во сне выглядел серьезным. Мне все казалось, что я вот-вот проснусь в своей старой квартире, в своей старой жизни, где не было ни Ильи, ни кольца на пальце, ни ребенка под сердцем.
Но нет - свадьба была реальной. И ребенок тоже.
А еще впереди нас ожидало таинство венчания, на чем настоял отец Ильи. Он был человеком старой закалки и для него важным будет являться тот факт, что внук родится не только в законном, но еще и в венчаном браке. Это не просто формальность, а гарантия благословения Божьего. И мы готовились к венчанию. Скрупулезно, как однажды выразился Илья.
Мне нравилось это слово. Я думала, что так Илья проявляет свои серьезность и любовь. У него имелось желание сделать все правильно. Я не замечала, что он говорит «надо» чаще, чем «хочу», и что, глядя на меня, его глаза редко улыбались, даже когда губы растягивались в улыбке.
Не замечала ровно до этого дня, но о данном факте - позже…
Офис компании «Гордеев и партнеры» располагался в бизнес-центре с зеркальными окнами. Охранник на входе действительно меня ждал - узнал и сразу проводил на нужный этаж. Я несколько раз оглядела свое отражение в зеркальной панели лифта, нервно поправила волосы, одернула легкое платье.
Все должно было быть идеально.
Я должна была быть идеальной.
На ресепшене никого не оказалось. Я немного потопталась на месте, а потом решила сама пройти к кабинету Ильи. Это «святая святых» находилась в конце длинного коридора, прямо напротив отцовских владений.
Коридор встретил меня тишиной и мягким светом. Я уже поравнялась с нужной дверью и даже занесла руку, чтобы постучать, но оказалось, что она была приоткрыта.
Я услышала голос мужа и замерла, как истукан.
- Малышка, венчание - требование моего отца. Его внук должен родиться именно в таком браке.
Я вжалась в стену рядом с дверью, как будто за ней стоял кто-то, кто мог причинить мне боль. Я не дышала. Сердце стучало в висках и горле, вызывая тошноту, а все тело превратилось в слух, в одно сплошное напряженное ожидание чего-то ужасного.
Голос Ильи продолжал. Пропитанный одновременно нежностью к той, кому он это говорил, и ядовитой презрительностью к теме беседы.
- К Соньке можешь не ревновать. Она - жена на полставки. Ну залетела, да, как я тебе и говорил. Но это тоже требование папы.
Мир поплыл. У меня закружилась голова, и я оперлась плечом о холодную стену, потому что ноги вдруг стали ватными. Я почти не дышала, а мир плыл кругом разноцветными пятнами.
Я уже знала до черточки голос, который услышу следом. Голос бывшей моего мужа. Вероники. Тот самый, от которого у меня холодели пальцы еще тогда, когда я впервые услышала его, когда мы случайно столкнулись в магазине.
И он зазвучал:
- Илюш, ты же понимаешь, я терпеть того, что ты с женой спишь, не стану. Уйду, как тогда…
Пауза. Всего на мгновение. А потом мой муж тихо, но уверенно ответил, повторяя то, что уже говорил ранее:
- Она беременна, и я отмажусь от постели. Помни: Сонька - жена на полставки.
Коробка выскользнула из моих ослабевших пальцев. Возможно, в ней даже поломалось печенье, на которое я потратила все утро и всю свою нежность.
Она упала на ковровую дорожку с мягким стуком и я не стала ее поднимать. Просто развернулась и пошла прочь, стараясь ступать бесшумно.
Лицо горело так, будто меня отхлестали по щекам. В ушах набатом билось: «жена на полставки», «залетела», «отмажусь от постели». Я шла, и мне казалось, что коридор сужается в туннель, что мир сжимается до размеров игольного ушка, в которое я никогда не пролезу. Я, та самая Соня, которая так гордилась своим званием жены и будущей матери, оказалась всего лишь разменной монетой в чужой игре.
Я почти дошла до лифта, когда меня остановил мужской голос - низкий, с металлическими нотками.
- Соня?
Я резко обернулась и замерла как вкопанная. Передо мной стоял отец Ильи, Аркадий Викторович. Высокий, широкоплечий, моложавый - точная копия мужа, только постарше. И у него был цепкий пронизывающий взглядом, от которого мне всегда становилось немного не по себе. Он смотрел на меня - на мое бледное лицо, на дрожащие руки, которые я судорожно сцепила в замок. Смотрел и, кажется, видел все.
- Пойдем-ка, - сказал Гордеев-старший не терпящим возражений тоном и кивнул на дверь своего кабинета. - Поговорим.
Я замешкалась.
- Аркадий Викторович, я… Мне пора. Илья ждет…
- Илья подождет. - Он чуть прищурился, и в его интонации прорезалась сталь. - А вот наш разговор - нет. Проходи.
Я все же вошла в кабинет, хотя мне хотелось провалиться сквозь землю и оказаться где угодно, но только не здесь.
Свекор закрыл за нами дверь и указал мне на кожаное кресло напротив его массивного стола из темного дерева. Я села, аккуратно сложив руки на коленях и чувствуя себя так, словно меня вызвали к директору школы, хотя вроде бы ничего плохого не сделала.
Аркадий Викторович прошел к своему месту, но садиться не стал. Встал у окна, спиной ко мне. Солнце светило ему в лицо, и я скорее угадывала, чем видела, как он хмурится.
- Я достаточно пожил на этом свете, Соня, чтобы видеть больше, чем мне стараются показать, - произнес он, наконец обернувшись. - Рассказывай.
Я замотала головой.
- Все в порядке. Просто… у вас тут жарко. И токсикоз.
Я попыталась выдавить из себя улыбку - и тут же пожалела об этом, потому что она явно вышла жалкой и кривой.
Знаете, почему я ничего не хотела ему объяснять? Причина проста - с Ильей мы знакомы не так, чтобы очень долго, а с его семьей - еще меньше. Где у меня гарантии того, что Аркадий не скажет мне сейчас: дурочка, ты разве не в курсе, что в нашем обществе так всегда? Есть жена, а есть те, кто занимает особое место рядом с мужчинами нашего круга.
Гордеев-старший подошел к столу, оперся на него ладонями и посмотрел на меня сверху вниз.
- Ты слышала что-то, чего не должна была слышать, - произнес он утвердительно, и в этом не было и намека на вопрос. - Я видел, что отошла ты от двери моего сына. Отвечай - что там произошло?
Я сглотнула и помотала головой.
- Нет, - еле слышно ответила ему. - Ничего такого.
Он продолжал буравить меня взглядом. Я чувствовала себя бабочкой, пришпиленной булавкой к картону, - абсолютно прозрачной и беззащитной. Еще бьющей яркими крыльями, но уже вот-вот готовой застыть навсегда.
- Соня, я уважаю тебя за то, что ты пытаешься сохранить лицо. И, видимо, не только свое, - негромко сказал он. - Но не стоит недооценивать меня. Я лучше знаю своего сына. И знаю тех, кто вокруг него вьется. Если этот разговор касается твоей семьи - моего будущего внука, я должен быть в курсе. Понимаешь?
Я кивнула и продолжила врать, решив, что уж сегодня он точно от меня ничего не услышит.
- Все хорошо. Правда. Просто гормоны, - сказала я, вставая с кресла прежде, чем он успел возразить. - Спасибо за заботу, Аркадий Викторович. Но мне действительно пора.
Я почти побежала к двери, спиной чувствуя его тяжелый взгляд. Уже у самого выхода он бросил мне в спину фразу, которая вжала меня в пол не хуже слов моего мужа:
- Соня… Надеюсь, ты окажешься умнее, чем я думаю.
Умнее, чем он думает… Да-да, у него уже имелось какое-то представление обо мне, и скорее всего, не слишком мне льстящее…
Я вышла в коридор, прижимая дрожащие пальцы к щекам, и быстрым шагом направилась к лифтам. Коробка с печеньем так и осталась лежать там, у двери Ильи.
И было в этом что-то до жути символичное - моя любовь, аккуратно упакованная и никому не нужная.
Вот пусть она пока и пребывает в том месте, которое ей определил мой муж. А мне нужно собраться с мыслями.
***
Аркадий Викторович еще с полминуты смотрел на закрывшуюся дверь, за которой исчезла Соня. Сухо улыбнулся уголком губ. Девочка врала - старательно, отчаянно, почти убедительно, - но врала. И это многое говорило о ней. Как минимум - что она не истеричка и не дура. Как максимум - происходит что-то такое, о чем она не хочет, а возможно, и боится говорить с отцом своего мужа.
Он вышел в коридор чуть позже - дал ей время уехать, не желая сталкиваться у лифта и продлевать неловкость, которую она София мучительно прятала. Хорошая девочка… Яркая, рыжая, теплая… Настоящая.
