— Всё в порядке, мам...
Каин грубо перехватил её руку чуть выше запястья, оттаскивая от меня.
— Хватит забивать парню голову своими соплями, Эви, — процедил он.
Я спокойно сделал шаг назад, даже не думая заступаться. Я слишком хорошо знал: вмешиваться в их разборки — чистое самоубийство, да и пострадает в этой ситуации исключительно сам наставник. Мама просто сотрёт его в порошок, если будет слишком зла.
Вспыхнул очередной крупный скандал — один из тех, что за последний год стали постоянным, изматывающим кошмаром нашего крыла. Взрослые начали кричать друг на друга, а я развернулся и пошёл прочь по тёмному переходу, чувствуя себя абсолютно чужим на этом празднике чужих эмоций. Я ускорил шаг, сворачивая к боковому выходу.
Мне нужен был воздух. Настоящий, чистый, не отравленный приказами Ордена. Вскоре я толкнул стеклянную дверь и вышел в прохладную темноту королевского сада, позволяя ночному туману окутать мои усталые плечи.
Шаги затихали в мягкой траве. Я шёл без цели, уходя всё глубже туда, где раскидистые кроны старых деревьев полностью скрывали из виду суровые, давящие башни. Мне отчаянно хотелось дистанцироваться. Отсечь от себя рык наставника, лавандовые искры мамы и этот бесконечный долг, который изнурял меня каждый день. Мне просто нужно было побыть одному. Ну, или хотя бы там, где от меня ничего не требовали.
Впереди, за густыми кустами белой сирени, послышался весёлый смех, звяканье фарфора и беззаботные голоса. Там находилась старая мраморная ротонда, ярко освещённая тёплыми фонариками.
Я остановился в тени ветвей, невольно всматриваясь в собравшуюся компанию. С тех пор как Киллиан учредил Совет и объявил о зарождении демократического Союза, дворец наводнили семьи союзников, и при дворе появилась новая аристократия. А их дети, мои сверстники, привнесли в этот мрачный замок совершенно иную, неведомую мне ранее жизнь.
В ротонде сидело человек пять — золотая молодёжь нового Союза, дети делегатов Совета, и Даниэлла. Ей было двенадцать, и она заметно повзрослела.
Внутренняя энергия собравшихся, которую я всё равно подспудно улавливал, разительно отличалась от леденящего холода моих собратьев-Жнецов. В этих детях не было Пустоты. От них веяло обычным человеческим сумбуром, мелкими девичьими обидами и юношескими амбициями. Они были настоящими. Живыми.
— О, глядите, кто соизволил спуститься к смертным из своих чертогов! — звонкий голос Валерии прервал мои мысли. Она заметила меня среди кустов и задорно помахала рукой, унизанной тонкими браслетами. Валерия была близкой подругой Даниэллы и дочерью главного торгового представителя южных приморских республик. Черноглазая, невероятно живая и острая на язык девчонка, она знала все сплетни дворца и одевалась в летящие шёлковые платья. — Лео! Хватит прятаться в темноте, иди к нам, у нас есть ягодный пирог и тонна столичных сплетен!
Я помедлил секунду, но возвращаться в душные коридоры хотелось ещё меньше. Я вышел на свет фонариков и медленно поднялся по мраморным ступеням ротонды.
Юлиан вежливо кивнул мне, пододвигая плетёный стул. Он был высоким, темноволосым парнем пятнадцати лет, сыном верховного судьи. Он всегда носил дорогие суконные камзолы и рассуждал о законах с видом умудрённого опытом министра.
— Присаживайся, — негромко буркнул Марк — смуглый сын представителя Инженерных гильдий, убирая со стола какую-то медную деталь, чтобы освободить побольше места. — А то на тебе лица нет, будто тебя гоняли по полигону до седьмого пота.
Я сел, чувствуя себя немного неуклюже в своей полувоенной кожаной куртке среди их ярких, гражданских нарядов.
Я тут же перевёл взгляд на Даниэллу. Она встрепенулась, когда я вошёл, в её глазах на мгновение вспыхнула привычная, ласковая радость. Она потянулась было ко мне, но тут же, словно вспомнив о чём-то, слегка отстранилась. Дани больше не искала моих рук или объятий. А её душевное тепло теперь тянулось ко мне робко, короткими импульсами. И я не понял, почему.
— Привет, — тихо произнесла она, кутаясь плотнее в шаль. — Ты... как съездил? Вылазка была опасной?
— Обычный патруль, — коротко ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал мягко. Мне не хотелось тащить за собой запах Одержимых в этот чистый островок уюта. — Ничего особенного.
— Да брось ты, «обычный патруль»! — фыркнула Валерия, грациозно нарезая пирог. — Мой отец сегодня на Совете три часа распинался о том, как Орден Жнецов доблестно зачищает торговые пути, молодняк выбрался на целую орду. Юлиан вон вообще считает, что вас нужно внести в свод законов как отдельную гвардию. Держи кусок, герой. Тебе точно нужно подкрепиться, а то бледный как привидение.
Она без церемоний впихнула мне в руку тарелку.
— И чаю глотни, горячего, — робко добавила Амелия, дочь посла, придвигая ко мне изящную фарфоровую чашку, от которой шёл густой аромат бергамота. — Ты действительно очень бледный. Валерия, ну не нападай на него с расспросами прямо с порога, дай человеку выдохнуть.
— Да ладно тебе, ему полезно отвлечься от своего казарменного быта, — подал голос Марк, подперев щёку кулаком.
Я взял серебряную вилку, чувствуя, как от сладкого аромата печёной земляники во рту скапливается слюна. В Храме нас кормили безвкусной, пресной похлёбкой — Жнецы считали, что еда должна лишь поддерживать силы, а не приносить удовольствие. Я отправил кусок пирога в рот. Кислые ягоды, хрустящее сладкое тесто — это было так просто и одновременно так невероятно.
Ребята же, кажется, вернулись к разговору, что был до моего появления. Слушать их было удивительно легко. Они спорили о вещах, которые казались мне бесконечно далёкими от леденящей Тишины Бога Смерти: о пошлинах на зерно, о новых фасонах платьев, которые привезли купцы, о том, что учитель словесности во дворцовой школе совершенно не умеет проверять сочинения. Марк что-то тихо доказывал Юлиану, Амелия подливала чай, а Валерия то и дело перебивала их обоих, смешно копируя напыщенные манеры своего отца-делегата. Даниэлла негромко смеялась, бросая на меня короткие взгляды. Каждый раз, когда её смех звенел в прохладном воздухе, тяжесть в моей груди немного отступала, позволяя вздохнуть свободнее.
Когда я отставил тарелку, Валерия во всех красках рассказывала, как Юлиан умудрился свалиться с лошади прямо перед парадным входом, пытаясь произвести впечатление на какую-то приезжую девчонку.
Я не выдержал и коротко, тихо рассмеялся, чувствуя, как с плеч спадает невидимый груз, уступая место забытому теплу.
Я посмотрел на Даниэллу. Она поймала мой взгляд, и её улыбка стала шире.
Ночной туман вскоре заклубился вокруг мраморных ступеней, звёзды тихо замерцали на тёмном небе Элларона. Вот о чём всегда твердит Каин. Вот почему мы защищаем людей. Чтобы этот хрупкий мир продолжал существовать. И ради того, чтобы эти ребята продолжали так же беззаботно смеяться, а Даниэлла никогда больше не сжималась от ужаса перед Одержимыми, я готов был завтра снова надеть свои чёрные доспехи и стать любым оружием, которое потребуется этому Союзу.
Глава 14. Даниээла
Утром папа тихо зашёл в мою спальню, оставив за дверью привычную маску сурового дипломата и правителя. От него пахло грозовым озоном. Он присел на край моей кровати, долго и молча смотрел на свои ладони, словно собираясь с силами, а потом тихо, надломленно произнёс:
— Прости меня. За те слова в кабинете. Я... погорячился и был неоправданно груб с тобой. Моя вечная тревога порой ослепляет меня, заставляя видеть врагов там, где их нет.
В груди сразу потеплело, а тяжёлый комок обиды, давивший со вчерашнего дня, бесследно растворился.
— Я отменяю запрет, — отец грустно улыбнулся и бережно коснулся моих волос сухими пальцами. — Можешь общаться с Лео. Но... я очень прошу тебя: будь с ним осторожнее. Обещай, что будешь беречь себя. И знаешь что... Пускай Эвелин учит тебя магии. Да и я на днях не прочь показать тебе пару приёмов.
— Хорошо.
Он поцеловал меня в лоб и скрылся за дверью. В комнату заглянуло мягкое утреннее солнце.
Этот короткий разговор задал тон всему дню, который стал идеальным отражением того, в каком совершенно ином Эллароне я внезапно обнаружила себя. Наш замок больше не был угрюмой крепостью, затерянной среди руин. Теперь он бурлил, шумел сотнями голосов, шуршал дорогими тканями и круглосуточно звенел политическими спорами. Время двигалось вперёд, и моя жизнь оказалась расколота на три совершенно непохожие грани. И сегодня мне предстояло отчаянно балансировать между ними, стараясь нигде не оступиться.
Первый из этих миров затянул меня сразу после завтрака — пространство мамы, куда она неизменно брала меня с собой.
Всё свободное время я проводила на бесконечных встречах с аристократией. Мама была целиком поглощена выстраиванием новой дипломатической реальности Союза. Наблюдать за ней в такие минуты было одновременно восхитительно и жутко. Из нежной, пахнущей сиренью матери она на глазах Совета превращалась в леди из чистой стали.
Сегодня я снова послушно стояла за её креслом в Малом зале, где собирались наместники дальних земель. Мама сидела во главе огромного дубового стола, окружённая высокомерными делегатами в роскошных одеяниях.
— Мы предлагаем вам не подчинение, господа, а защиту, — спокойно говорила она, пока её тонкие пальцы изящно перебирали бумаги. — Гарнизон обеспечивает абсолютную безопасность ваших торговых караванов, полей и шахт. Взамен Союз ожидает бесперебойных поставок зерна и металлов в казну. Это честный, прозрачный обмен. И если ваши советники откажутся подписывать пакт... что ж. Патрули просто обойдут ваши границы стороной во время следующей волны Одержимых. Выбор за вами.
Она искусно плела интриги, стравливала между собой амбициозных аристократов и гасила любые намёки на бунт в зародыше. Мой ведьмовский дар отчётливо фиксировал, как тяжело ей это даётся: за безупречной осанкой и вежливой улыбкой скрывался леденящий холод колоссального истощения. Она тащила на плечах всю гражданскую структуру Союза, и эта ноша с каждым днём становилась тяжелее.
Едва вырвавшись из Малого зала ближе к трём часам дня, я тут же столкнулась со второй, самой мрачной гранью нашей семьи. С миром отца.
Если мама воевала на свету, среди людей и громких речей, то отец полностью скрылся во тьме. Он снова не вышел к обеду, переложив административные заботы на супругу, и круглые сутки проводил в добровольном заточении среди книг и древних манускриптов.
Я сама принесла ему обед, поскольку мама физически не успевала за ним приглядывать. Обитель отца напоминала лабиринт из пожелтевшей, пахнущей тленом бумаги. Столы, подоконники и даже пол были завалены старинными трактатами по архитектуре изначальных сил, хрониками времён падения древних богов и записями о природе Пустоты.
Отец лихорадочно листал страницы, быстро зарисовывая в блокноте контуры энергетических схем. Когда я тихо притворила дверь и поставила поднос на край стола, он вздрогнул, словно возвращаясь из пугающе далёкого путешествия. Отложив толстый фолиант в кожаном переплёте, он натянуто улыбнулся и ласково погладил меня по щеке.
— Спасибо, Дани... — хрипло прошептал папа, скользнув взглядом по остывающей еде. — Как твои дела?
— Всё хорошо, — тихо ответила я. Горло перехватило от одного взгляда на его измождённое лицо. — Поешь, пожалуйста. Мама места себе не находит.
— Да, да, сейчас... Мне просто нужно закончить главу. Всего одну, родная.
Он снова слепо потянулся к пергаменту, мгновенно забывая о моём присутствии. Я бесшумно покинула кабинет, плотно прикрыв за собой дверь.
И только когда солнце начало клониться к закату, окрашивая гранитные шпили Элларона в мягкие сиреневые тона, для меня открылся третий мир. Самый яркий, тёплый и настоящий.
Теперь, когда отец снял запрет, больше не приходилось затравленно оглядываться на каждого встречного стражника. Как же хорошо, что Лео не задавал вопросов, избавляя меня от неловких объяснений.
Вечером мы снова устроились в старой мраморной ротонде. Валерия с упоением пересказывала подробности ужина для послов из Асадаля, активно жестикулируя и едва не опрокидывая фарфоровые чашки.
— Вы бы видели жену этого вельможи! — смеялась подруга, поправляя подол летящего шёлкового платья, совершенно не подходившего для вечерней прохлады. — Она косилась на наши стены так, словно ожидала, что из-за угла выскочит Одержимый и сорвёт с неё жемчужное ожерелье!
— Им просто непривычна наша архитектура, — рассудительно заметил Юлиан, разворачивая свиток с поправками к торговому уставу, который он изучал для отца и зачем-то притащил с собой. — Чёткая правовая база — вот что заставит их доверять нам, а не просто бояться Ордена.
— Твоя бумага не починит их повозки, если они сломаются на наших ухабах, — негромко буркнул Марк. Он даже не поднял взгляда, увлечённо ковыряя маленькой отвёрткой внутренности карманных часов. Вокруг него на деревянном столе живописным беспорядком покоились крошечные шестерёнки и пружины. — Тут нужны новые ремонтные мастерские. Правда ведь, Лео?
Лео, сидевший по правую руку от меня, тихо кивнул. Весь вечер он старался держаться поближе. Я бросила на него короткий взгляд: на фоне Юлиана он казался намного взрослее и собраннее. Идеальная осанка, спокойные, выверенные движения. Но здесь, в нашем кругу, его обычно суровые черты заметно смягчались, теряя казарменную жёсткость.
Когда Амелия протянула ему чай, он негромко поблагодарил её. В этот момент мы встретились взглядами. В груди разлилось приятное тепло — я физически ощутила, как между нами снова восстанавливается та самая невидимая, хрупкая связь, которую отец едва не разрушил.
Но этот изматывающий день неумолимо подошёл к концу. Глубокая ночь окончательно опустилась на Элларон, погрузив шумный дворец в тишину. Моя комната казалась единственным надёжным убежищем.
Сон не шёл. Накинув на плечи пушистую шерстяную шаль, я открыла стеклянные створки и тихо вышла на сырой каменный балкон. Сад внизу тонул в сизом тумане, сквозь который слабо пробивался лунный свет. Я оперлась ладонями о перила, собираясь просто побыть на воздухе, как вдруг заметила движение внизу, на тренировочной площадке перед Храмом.
Это был Лео.
Он стоял один посреди пустого двора. Без чёрного доспеха Жнеца — в одной лишь простой тёмной рубахе с закатанными рукавами и с тренировочным клинком. Мальчик двигался абсолютно бесшумно, плавно перетекая из одной боевой стойки в другую. Каждое движение было резким, точным и выверенным.
Я затаила дыхание, боясь шелохнуться. Рядом с друзьями он казался обычным подростком, но сейчас, наедине с ночью, в нём проступала пугающая, первобытная сила. Я поймала себя на том, что разглядываю его совсем иначе, чем прежде. Он заметно вытянулся, плечи раздались вширь, движения потеряли детскую угловатость, а черты лица заострились, став удивительно красивыми.
В груди что-то странно, сладостно перевернулось. Горячая волна мгновенно опалила щёки румянцем, несмотря на ночной ветер. Внезапно все девичьи разговоры про мальчиков, свидания и красивые платья, над которыми я ещё вчера снисходительно смеялась, обрели весомый, осязаемый смысл.
Я смотрела на то, как тяжело вздымаются его плечи, как он смахивает со лба отросшие светлые волосы, как уверенно сжимает рукоять, и у меня перехватывало дыхание. Я вдруг чётко, до покалывания в кончиках пальцев осознала: он мне нравится.
Сердце застучало так бешено, что удары отдавались в самом горле, оглушая своей новизной. Было пугающе, странно, но до дрожи правильно. Мне вдруг отчаянно захотелось спуститься туда, в сизую дымку, подойти к нему и просто встать рядом.
Лео внизу внезапно замер, оборвав взмах клинка на полпути. Словно почувствовав чужое присутствие, он медленно поднял голову, всматриваясь в темноту верхних ярусов.
Я мгновенно отпрянула назад, прячась за каменный выступ, и вжалась спиной в холодную кладку стены. Грудь рвано вздымалась, а пульс оглушительно стучал в висках. Я крепче стянула края шали, и губы сами собой расползлись в счастливой улыбке, пока в тишине ночи затихали его далёкие шаги.
Глава 15. Лео
Я стоял в тени у массивного шкафа с артефактами, скрестив руки на груди. Мой плащ Жнеца лежал на соседнем стуле. После многочасовых изнурительных тренировок с Каином мышцы ныли от усталости, но уйти отдыхать я не мог. Киллиан вызвал меня лично, приказав «просто присутствовать», пока они проводят исследования. Ведь я «вижу больше» и, возможно, сумею заметить то, что ускользает.
Я прекрасно понимал: весь последний месяц во дворце царило непрекращающееся смятение. Взрослые ходили бледными, как тени, шептались по углам, Киллиан заживо похоронил себя в книгах, а мама то и дело срывалась на крик. И сейчас, в полутёмной лаборатории, давление достигло предела. Мы спустились в самые глубокие подвалы, поскольку им предстояло работать с накопителем энергии.
Киллиан и мама стояли друг напротив друга у центрального стола, склонившись над тускло мерцающим кристаллом. Тот удерживал в себе чистый, пульсирующий сгусток янтарной магии. Они пытались сопоставить её вибрации с лавандовыми потоками, вырывающимися из ладоней мамы, отчаянно выискивая точку пересечения. Зачем им это требовалось, я не знал, но в глубине души уже догадывался.
— Сдвинь контур чуть левее, — глухо произнёс мужчина, не поднимая головы. Его лицо казалось серым от хронического недосыпа, а пальцы, покрытые тонкими мозолями от перьев и чертежей, заметно подрагивали. — Мне нужно увидеть, как твоя сила реагирует на статическое сдерживание.
Мама молча кивнула. Она повела ладонью, и с её пальцев сорвался тонкий лавандовый поток, плавно приближаясь к янтарному пламени.
В ту секунду, когда их магия соприкоснулась, воздух в помещении резко, с сухим треском хлопнул. Между ними снова высеклась странная, мощная искра — видимый глазом электрический разряд, от которого свет в лампах рвано притух. В груди мгновенно заложило от тяжести, словно перед взрывом.
Раньше подобное внезапное притяжение вызвало бы между ними неловкость. Они бы смутились, поспешно отпрянули друг от друга; Киллиан непременно поправил бы воротник и отвёл взгляд, а мама спрятала бы руки в складках юбки. Я замечал это не раз. Но теперь всё было иначе. Никакого смущения — только пугающая сосредоточенность.
Они застыли как вкопанные. Их кисти оставались на расстоянии пары дюймов, а между пальцами продолжали лениво покалывать мелкие разноцветные искры. Киллиан медленно поднял голову, и его потемневший взгляд столкнулся с расширенными зрачками мамы.
— Ты почувствовал? — шёпотом спросила она, и её дыхание перехватило.
— Да, — так же тихо ответил Киллиан. Он не отступил. Напротив, сознательно подался чуть вперёд, заставляя своё янтарное сияние плотнее обвить её лавандовую магию. — Они откликаются. Как два замка, выточенные под один ключ.
Прямо на моих глазах двое взрослых хладнокровно препарировали собственное притяжение.
Я сосредоточился, и то, что предстало перед моим взором, заставило сердце испуганно сжаться. В самой глубине маминой груди её душа судорожно дёргалась, натягиваясь в сторону мужчины. А янтарное пламя самого Киллиана упрямо вибрировало на той же частоте. Их сути неохотно, но неостановимо отзывались друг на друга.
Я больше не мог оставаться безмолвной тенью в углу. Пусть я был юн, но уже рисковал жизнью за стенами города, уничтожая чудовищ, и имел полное право знать, почему те, кого я считал семьёй, медленно сходят с ума.
Я сделал три шага вперёд, и мои кованые сапоги громко застучали по каменным плитам. Резонанс между ними тут же оборвался, искры погасли, и взрослые резко повернулись ко мне.
— Что это? — прямо спросил я, глядя на Киллиана в упор. — Что происходит в этом дворце? Вы ведёте себя так, будто мы сидим на пороховой бочке. Почему ваши энергии выдают такой дикий отклик? Что вы ищете в этих свитках?
Они переглянулись. В их глазах промелькнула секундная вспышка испуга, которую они тут же попытались спрятать за привычным хладнокровием. Мужчина выпрямился, мгновенно возвращая себе официальный вид, и принялся неторопливо собирать со стола исписанные листы.
— Мы изучаем влияние Храма, — ответил он сухим, как шелест увядшей листвы, тоном. — Близость Пустоты искажает естественные потоки, создавая ложные резонансы. Ничего такого, что требовало бы твоего внимания.
Я уже привык к стене молчания, в которую утыкался каждый раз, когда пытался узнать правду. Но сейчас Киллиан лишь прикрывал пугающую реальность сложными терминами, словно я был дураком и не понимал, как работает магия.
— Ложные резонансы? — я прищурился, чувствуя, как в груди закипает глухой, сумеречный гнев. Пустота внутри недовольно заворочалась, отзываясь на откровенную ложь. — Вы исследуете структуру её сил уже месяц. Вы боитесь чего-то конкретного. Или... кого-то? Это связано со мной? С Орденом? С Каином? С Богом Смерти?
Мама сделала шаг ко мне, протягивая руку, но её пальцы судорожно сжались, так и не коснувшись моего плеча. В её глазах застыл тот самый страх, который бывает только у матерей, защищающих своего ребёнка.
— Милый, тебе не о чем беспокоиться, правда, — поспешно, чересчур мягко произнесла она, хотя её лавандовый контур продолжал мелко дрожать. — Взрослые дела оставь нам. Мы просто... перестраховываемся. Ситуация в Совете сейчас нестабильна, много политики, вот мы и проверяем...
— Политики? — я коротко, горько усмехнулся, переводя взгляд с её бледного лица на Киллиана. — Вы лжёте мне. Оба. Вы смотрите на меня как на глупого мальчишку. Если мой долг — защищать людей, я обязан знать, с чем мы воюем вне и внутри этих стен. Вы сами позвали меня.
Мужчина глубоко вздохнул, опёрся ладонями о край стола и смерил меня взглядом.
— Разговор окончен, — отчеканил он со строгостью, не терпящей возражений. — Ты получил приказ присутствовать — ты присутствовал. Не заметил ничего нового?
— Нет, но...
— На сегодня исследования завершены. Возвращайся в казармы Храма. И не забивай себе голову тем, что тебя не касается.
Я сжал зубы так, что челюсть свело судорогой. Меня снова выставили за дверь, как ребёнка, не понимая, что я уже видел половину их страшных тайн. Они скрывали правду о том, что считают: Бог Смерти уже давно держит нас всех на коротком поводке.
Я молча сорвал со стула свой плащ, резко накинул его на плечи и, не прощаясь, вышел из лаборатории, с силой захлопнув дубовую дверь. В вылазках за стенами я научился убивать демонов и Одержимых, а здесь самой опасной и удушающей силой оставались ложь и страх тех, кого я любил.
Ярость, смешанная с горькой обидой, заставила меня застыть прямо за порогом, в глубокой тени каменного коридора. Я окутал себя завесой Пустоты — приёмом, который выучил совсем недавно. Мой слух и обострившееся до предела восприятие ловили каждый звук, доносившийся из полутёмного помещения. Они думали, что избавились от свидетеля. Они ошибались.
Внутри комнаты повисла долгая тишина. А затем я услышал, как Киллиан со стоном опустился на стул. Послышался шорох сдвигаемых свитков.
— Он прав, Эвелин. Мы слишком много лжём всем вокруг. И этот отклик, та искра между нами... Всё гораздо хуже.
