Пепел Элларии
Джулия Фокс
Эллария #1
Эллария. Книга первая.
Мир, который знала Эвелин, превратился в пепел. Очнувшись от двухсотлетнего магического сна в каменной тюрьме, последняя ведьма континента обнаруживает на месте цветущих полей родного Миридана руины, отравленные дыханием Разлома. Человечество стоит на краю гибели, терзаемое демонами и одержимостью, а единственной преградой на пути тьмы стали Жнецы - воины, черпающие силу в ледяной Пустоте.
По воле Бога Смерти судьба Эвелин оказывается неразрывно связана с Каином - старшим Жнецом, чьё нутро напоминает бездонный провал. Скованные нерушимыми узами, они вынуждены делить каждую эмоцию. Он должен стать её щитом и надзирателем, она - его единственным шансом исцелить умирающий мир.
Им предстоит пройти нелёгкий путь, чтобы отыскать забытые знания древних Ковенов. Но как довериться тому, кто вместе с душой носит холод могилы? И сможет ли ведьма, привыкшая дарить жизнь, не стать совершенным оружием?
Пепел Элларии
Глава 1. Каин
Каменные коридоры уходили вниз, высасывая тепло из костей. Старый гранит пах сыростью, пылью и чем-то неизъяснимо древним — так пахнет само время, запертое в четырёх стенах. Я шёл первым, впитывая атмосферу места с холодным азартом коллекционера: наводка была слишком хороша, чтобы оказаться пустышкой.
— Мы спускаемся уже полчаса, — подал голос Рэйгар. Его тяжёлые шаги дробили тишину, как молот наковальню. — Не нравится мне это место.
Я не оборачивался. Мой взор был прикован к стенам. Факелы бросали неровные блики на кладку, выхватывая остатки защитных печатей. Дивные узоры: круги, переплетения линий, выжженные прямо в камне. Кто бы ни строил этот подвал, он явно обладал безупречным чувством стиля... и параноидальным страхом перед тем, что решил здесь запереть.
— Ты это говоришь про каждую дыру, Рэйгар, — Селена усмехнулась. Её голос прозвучал лениво, но пальцы не отпускали меч.
— И каждый раз я оказываюсь прав, — буркнул тот.
— Если мы когда-нибудь найдём ведьму, он скажет, что она ему тоже не нравится, — вставил Люциан.
— Ведьмы никому не нравились, — отрезал Рэйгар.
Я резко остановился. Пламя факела лизнуло пространство впереди и высветило то, что осталось от прошлого: скелет в нагруднике привалился к стене, его кости были чёрными, обугленными изнутри каким-то внутренним пожаром.
Я присел на корточки, изучая символы под ним.
— Ловушка, — констатировал я с искренним восхищением. — Видимо, гвардейцы пытались взломать проход грубой силой. И магия просто поджарила их изнутри. Какая ироничная некомпетентность.
— Столько времени служили, а читать так и не научились, — фыркнул Рэйгар.
Мы двинулись дальше. Коридор сужался, своды давили на плечи.
— Сколько лет мы их ищем? — спросила Селена.
— Семь, — отозвался Люциан.
— Восемь, — поправил Рэйгар.
— И ни одной живой, — вздохнула Селена. — Инквизиция работала чисто. Хотя бы некоторых прятали в такие вот «шкатулки» и выбрасывали ключ в пучину времени.
— А если её здесь нет? — в голосе Люциана промелькнуло сомнение.
Я не удостоил его ответом. В моём плане нет места для «если», когда на кону результат.
Тишина вдруг изменилась, пламя факелов вытянулось вверх, зашипев, словно испуганная змея. Я поднял руку, и шаги за моей спиной мгновенно затихли.
Из бокового прохода выплыла фигура. Затем вторая. Одержимые. Болезнь стёрла в них всё человеческое, оставив лишь оболочку с чёрными корнями прожилок на шеях. Они двигались рывками, ломая пространство своим неестественным присутствием.
Я не сделал ни шага назад. Для меня этот бой был лишь досадной помехой. Я поднял руку, и чёрная кожа перчатки начала сочиться самой Пустотой. Она не сияла и не искрилась, а пожирала свет, превращая реальность вокруг в ничто. Абсолютно чёрный клинок вырос из моей ладони. Истинное чудо не нуждается в блеске.
Один короткий выпад. Меч прошёл сквозь шею первого Одержимого, не встретив сопротивления, и его голова мягко упала на камень.
За спиной закипела схватка. Копьё Рэйгара пело тяжёлую песню, разрывая плоть. Селена скользила между тенями, оставляя за собой росчерки тёмной стали. Люциан двигался быстрее всех, добивая тех, кто пытался зайти с флангов.
Через пару минут всё было кончено. Коридор был завален телами, которые ещё подёргивались в предсмертных судорогах. Одержимые не кричат — они умирают в той же жуткой тишине, в какой живут.
— Значит, кто-то тут есть, — я поправил манжеты, игнорируя кровь на полу. — Твари тянутся только к живым.
Мы вышли в один из залов. Он был небольшим, но его потолок терялся во мраке наверху, а пол... пол был шедевром. Гигантская Печать, сплетённая из тысяч линий и рун, — она до сих пор вибрировала от вложенной в неё силы.
— Святые... — выдохнул Рэйгар.
В центре этого магического кружева, прикованная цепями к самому камню, лежала иссохшая, тонкая, как стебель увядшего цветка, женщина. Её рыжие волосы выцвели, кожа плотно обтянула кости. Она казалась мумией, забытой здесь на столетия.
— Мертва, — разочарованно произнёс Люциан.
Я медленно подошёл к краю круга, мои сапоги коснулись выжженных символов. Я закрыл глаза и потянулся своим восприятием к ней. Я искал не дыхание и не тепло. Я искал «эхо».
И я его нашёл. Тонкий, почти неразличимый шёпот жизни, забившейся в самый угол этого тела. Я опустился на колено и осторожно коснулся её груди, как касаются бесценного фарфора. Тишина... долгое мгновение абсолютного ничего... и вдруг — толчок. Сердце ударило. Одиноко, слабо, но неоспоримо.
Я поднял взгляд на своих спутников.
— Она жива. Господа, поздравляю. Мы нашли нашу Ведьму.
Я ещё некоторое время стоял внутри круга, не сводя глаз с иссохшего тела. Факелы потрескивали, отбрасывая на колонны длинные, ломаные тени, и от этого движения Печать на полу казалась ещё глубже, будто она была выжжена не только в камне, но и в самой ткани реальности этой темницы.
— И что теперь? — голос Люциана разрезал тишину, как скальпель.
Я не ответил. Мой взгляд скользил по цепям. Тяжёлый металл, вживлённый в четыре точки силы, где гранит поддался и оплавился под вековым гнётом заклятий. Руны пульсировали едва заметным, умирающим светом. Старая школа. Инквизиторы не просто запирали ведьм — они замуровывали их в само время, надеясь, что забвение закончит работу за них.
— Разрушим заточение, — произнёс я, и мой голос прозвучал суше, чем шелест цепей.
Рэйгар коротко хмыкнул, поудобнее перехватывая копьё.
— Если оно рухнет слишком резко, она рассыплется в пыль.
— Нам нужен результат, а не надгробие, — отрезал я.
Селена уже была на коленях у южного звена. Пламя её факела выхватывало хищные изгибы символов.
— Сложная работа, — пробормотала она, и в её тоне проскользнуло профессиональное уважение к врагам прошлого. — Они чертовски не хотели, чтобы она увидела небо. Или чтобы кто-то вроде нас пришёл за ней.
Я присел у края внешнего контура и коснулся одного из знаков. Магия была истощена, она хрипела и захлёбывалась, но всё ещё держалась за камень мёртвой хваткой.
— Начнем с периферии, — скомандовал я. — Медленно. Снимаем слой за слоем, как кожу.
Мы работали в полной тишине, нарушаемой лишь сухим треском камня. Клинки Пустоты вгрызались в магическую структуру, гася руны одну за другой. Иногда Печать огрызалась и выбрасывала слабые всплески старой силы, колючие и злые, но они были лишь предсмертной судорогой великого заклятия.
Последней оставалась цепь, уходящая к самому сердцу ведьмы. Я наснёс один точный удар. Металл звякнул, звук вышел чистым и неожиданно звонким в этой душной каморе.
Ни взрыва, ни проклятий.
Я снова приложил пальцы к её груди. Ритм был прежним: редким, как капель в засуху.
— Забираем её.
Рэйгар поднял женщину так осторожно, словно она была сделана из тончайшего стекла.
— Она весит меньше ребёнка, — пробасил он, и в его голосе впервые прорезалось нечто похожее на жалость.
— Двести лет на камне вместо постели, — Селена всматривалась в её лицо. — Чудо, что она вообще не превратилась в пар.
— Ведьмы — существа живучие, — Люциан усмехнулся, рассеивая кинжал. — Как сорняки. Это комплимент, Каин, не смотри на меня так.
Глава 2. Эвелин
Холод. Он пришёл первым. Древний и тяжёлый, словно сама земля Миридана навалилась мне на грудь, пытаясь вдавить обратно в камень.
Я не могу открыть глаза. Веки кажутся свинцовыми. Тело не принадлежит мне — это лишь неподвижный кокон, запертый в сырости и темноте. Где-то на периферии сознания рождаются звуки. Голоса. Они приглушённые, сухие, как шелест старой бумаги. Слова пролетают мимо, я пытаюсь поймать их, но пальцы разума слишком слабы.
Меня несут. Мир мерно качается. Я чувствую сильные, жёсткие руки, в них нет тепла, только функциональная мощь. Ритм чужих шагов отдаётся в моём затылке гулким эхом. Камень, бесконечный камень под ногами тех, кто забрал меня из Бездны.
Я пытаюсь вдохнуть. Воздух здесь другой. Он не пахнет лесом или дождём. В нём есть привкус металла и чего-то... мёртвого.
— Жива? — доносится чей-то голос. Отрывистый, как удар кремня.
— Он сказал, что да.
— Не похоже. Словно куклу тащим.
Жива. Это слово царапает изнутри. Я пытаюсь вспомнить, почему это должно быть важно. Но вместо ответа приходят вспышки. Огонь. Крики. Запах палёной шерсти и страха.
Моё тело опускают. Спина касается чего-то твёрдого, и холод мгновенно просачивается сквозь лохмотья одежды. На мгновение становится легче, тяжесть чужих рук исчезает, но вместе с ней уходит и последняя опора.
И тогда память прорывает плотину.
Дом. Маленький, пахнущий сушёными травами и уютом. Скрип половиц, который я узнала бы из тысячи. И спокойный, как глубокое озеро, голос матери.
— Слушай не слова, Эвелин. Слушай душу.
Я вижу её руки на страницах старой книги. Пальцы проводят по символам, которые тогда казались мне просто красивыми узорами.
— Благословение — это не просто заклинание, дочка. Это просьба. Ты ищешь искру в человеке и раздуваешь её.
— А проклятие? — спросила я тогда.
Она посмотрела на меня, и в её глазах отразилось пламя свечи.
— Проклятие — это тоже путь. Просто на нём нет света.
Она учила меня не только просить. Она давала мне в руки металл. Короткий клинок, тяжёлый и холодный.
— Люди боятся того, чего не понимают, Эвелин. Бей точно, если придётся. Потому что однажды они придут.
И они пришли. Ночь, ставшая белой от факелов. Треск ломающейся двери. Белые плащи с чёрными крестами — Инквизиция. Я помню вкус крови во рту, когда меня повалили на пол. Помню лицо соседа в толпе — того самого, которому мать лечила сына от лихорадки. Он не смотрел на меня.
