Он проходит мимо других посетителей и направляется к пустой кабинке в дальнем конце зала, а мои мысли спутываются в беспорядке…
Он так торопился, когда чуть не налетел на меня, спускаясь по лестнице. А теперь вернулся. Почему?
Бизнес? Любопытство? Или я произвела на него неправильное впечатление?
Творцы, неужели он поэтому вернулся? Нравится путаться с пустыми, надеется на легкую добычу?
Мужчина поворачивает голову, его взгляд скользит по открытой части моего лица, словно теплая щетка с мягкой щетиной, и воздух между нами сгущается.
Я сглатываю стон.
Я упорно боролась за то, чтобы эта операция была одобрена. Она значит для меня все. Если этот засранец разрушит наши тщательно продуманные планы, нам может не представиться другого шанса еще неизвестно сколько времени. Если, конечно, очередная попытка будет одобрена.
– Ты новенькая, милая? Я не видела тебя здесь раньше.
Заставив себя смягчить взгляд, я смотрю на Левви, на ее ухо, торчащее из пышной гривы волос, – ее клип.
– Просто была неподалеку.
– Понятно. – Она обводит взглядом зал и, едва шевеля губами, шепчет: – Того мужчину с рыжими волосами, который только что проходил мимо, зовут лорд Тарик Релакен. Держись от него подальше. Многие исполнители привлекают его внимание, а потом исчезают.
Я округляю глаза в притворном шоке.
– Правда?
Она кивает.
– Цвет платья, скромный нрав и длинные черные волосы… – Она скользит взглядом по моему телу и снова поднимает глаза. – Ты как раз в его вкусе.
Я не говорю ей, что так и было задумано.
Что я надеялась привлечь его внимание.
По крайней мере, так было до тех пор, пока я не обзавелась наблюдателем в плаще, который следит за мной из пустой кабинки в дальнем конце зала, опираясь скрещенными руками на стол.
– Здесь редко появляются новенькие, и дело не в дерьмовой зарплате, – выдавливает Левви, кисло улыбаясь.
Я не спрашиваю, почему она остается здесь, – об этом красноречиво говорит ее округлившийся живот. В Горе у пустых мало возможностей заработать на жизнь, кроме как вкалывать в шахтах, а беременной женщине там делать нечего. Жители крутятся как могут, чтобы выжить, даже если это означает, что нужно балансировать на тонкой грани между безопасностью и угрозой жизни.
–Спасибо за предупреждение,– шепчу я, думая о таинственной наводке, которую Серим, по-видимому, получила в начале дея, когда наши текущие планы уже были в действии. Сомневаюсь, что это сделала Левви: она должна слишком бояться замарать руки, связываясь с Fíur du Ath и нашими «кровавыми» делами.
По понятным причинам.
Нет более легкого способа разозлить нашего короля-тирана, чем поддерживать связь с его врагами.
К нам подходит руни. Белая мантия мешком висит на его тощем теле, темные волосы собраны на затылке в низкий пучок. Он смотрит на меня исподлобья, и мой взгляд падает на единственную пуговицу, удерживающую его плащ. На круглой деревяшке изображен символ гравировочной палочки, означающий его способность вырезать основные руны.
А пялится так, что ожидаешь увидеть две или три. Может, какой-нибудь особый дар вроде мастера крови или еще что-нибудь впечатляющее. По крайней мере, пуговицу из серебра или золота.
Жаль, нельзя сказать это вслух.
Вместо этого я принимаю усиливающую палочку, скромно опустив голову, и обхватываю потными ладонями полый металлический стержень, усеянный точками и завитками, излучающими сияние.
Бросаю еще один взгляд на Тарика Релакена и стискиваю зубы, снова заметив притаившегося наблюдателя, присутствие которого отнюдь не входило в мои планы. Во мне нарастает беспокойство.
– Ты в порядке?
Нет.
Пергаментный жаворонок подлетает ближе, наклоняет клюв, складывает крылья и падает мне на колени.
– Никогда не пела перед такой большой толпой, – бормочу я, убирая послание в карман, чтобы прочитать позже.
– Понимаю, – говорит Левви, ободряюще улыбаясь мне. – Они в основном слишком поглощены собой, чтобы замечать нас. – Она поднимает скрипку и прижимает ее основание к изгибу шеи. – Ты знаешь «Балладу об упавшей луне»?
Я бледнею, и где-то на краю сознания проскальзывает воспоминание. Лишенное эмоций. Красота.
Боль.
Призрак чего-то, что я едва могу ухватить, его труп, застрявший в моем ледяном нутре. В том месте внутри меня, которое огромно, как Эргорские равнины, по которым я когда-то бродила совсем одна, изможденная, в лохмотьях, покрытых пятнами чужой крови.
– Да, – хриплю в ответ. – Я очень хорошо знаю эту песню.
Левви проводит смычком по сияющим в полумраке натянутым струнам из хвоста мунплюпа, извлекая первую ноту – такую длинную и глубокую, что она почти осязаема. Следующие она играет с такой страстью, будто сама написала эту мелодию.
Будто красивые слова баллады появились из пепла ее собственного горького прошлого.
Я подношу усилитель к закрытым вуалью губам и набираю полную грудь воздуха, немного сдвигаясь, чтобы спрятанный в корсаже кинжал не задел ребра. Закрываю глаза и погружаюсь в мелодию так же, как когда-то погружалась в жизнь, – но со словами, которые с тех пор научилась произносить. Вооруженная кошмарами, с которыми успела столкнуться.
Пылающими кошмарами.
Кошмарами, сводящими с ума.
Толпа растворяется в небытии, когда я пою о чернильно-черном саберсайте, которая взмыла в темное бархатное небо, свернулась в клубок и умерла во тьме, где ее больше никогда не увидят. О ее сверкающей подруге, мунплюме, что устроилась возле зверя цвета ночи, освещая ее тело.
Даря ей свет.
Я пою о том, как мунплюм постепенно угасает. О том, как мало-помалу ее сияние проникает в саберсайта, окрашивая чешую в белый. Мелодия становится глубже и разрушительнее, когда я пою о том, как мунплюм больше не может оставаться на небе.
О ее падении.
О том, как саберсайт срывается со своего места среди звезд, полная жизни и света, и спускается в нижний мир в поисках своей подруги. Как она ищет осколки камня, разбросанные по снегу, пытаясь собрать ее по кусочкам.
Безуспешно.
Я распахиваю глаза и смутно осознаю, что взгляды всех в комнате устремлены на нас. Глаза широко раскрыты или блестят от слез, которые стекают по накрашенным щекам.
Но мое внимание привлекает мужчина в плаще. Верхняя половина его лица по-прежнему скрыта тенью капюшона, но взгляд пронзает пространство и сжимает меня железной хваткой, которую я не могу стряхнуть.
По мере того как слова продолжают слетать с моих губ, я отчетливо осознаю, что в этом мужчине, который затмевает всех в комнате одним своим присутствием, есть какая-то опасность. Он держится с уверенной непринужденностью неприкасаемого.
Отрезвляющее осознание обрушивается на меня ударом по голове, и я перевожу взгляд на Тарика, который сидит в своей кабинке и смотрит на меня с выражением такого нестерпимого голода, что не остается сомнений: когда я уйду отсюда, он последует за мной. Идеальный исход.
Вот только…
Я вновь смотрю на своего наблюдателя в плаще, на тень, скрывающую его лицо.
Я пришла сюда, чтобы привлечь одного монстра, а в итоге поймала двух.
Глава 2
Ничто не сравнится с семью часами непрерывного пения, после которых чувствуешь себя так, будто проглотил металлическую зубную щетку, а потом изверг ее обратно.
Потянув за цепочку на унитазе, я откашливаюсь, пытаясь снять напряжение со связок. Затем закрываю за собой дверь туалетной кабинки и иду к одному из умывальников, намыливаю руки и смотрю на свое отражение в зеркале. Оттуда на меня взирают светло-голубые глаза. Нижняя часть лица скрыта плотной красной вуалью, которая, резко контрастируя с белоснежной кожей, наполовину скрывает длинные чернильные локоны. Эффектно, нечего сказать.
– Ты поешь, как Творец.
Я перевожу взгляд на женщину рядом, которая сушит руки и одновременно изучает отражение своего идеально накрашенного лица, высоко задрав подбородок и поворачивая голову из стороны в сторону.
– Спасибо, – говорю я с сомнением.
Возможно, это оскорбление. Кто поймет этих фейри.
Она замечает мое обрезанное ухо.
– Похоже, я зря трачу время на пустую, – размышляет она вслух, словно меня здесь и нет.
Определенно оскорбление.
– Я бы заставила Игноса есть с моей ладони, если бы у меня был такой диапазон.
Я прикусываю язык до крови и бросаю взгляд на красную бусину, свисающую с ее уха, прежде чем склонить голову в знак покорности.
– Да. Настоящее расточительство для того, кого Творцы не сочли достойным своих песен.
Она что-то напевает, снова глядя на свое отражение, и поправляет прядь волос, похоже, одобрив мое признание ее превосходства. Как только за ней захлопывается дверь, я закатываю глаза и вытираю руки.
В один из циклов авроры мне придется прикусить язык так сильно, что я лишусь кончика. Никаких сомнений. То, что он все еще на месте, – просто гребаное чудо.
Выходя из туалета, я замечаю мужчину, прислонившегося к стене коридора и загораживающего единственный выход – не считая окна за моей спиной.
Я останавливаюсь на пороге, держа дверь приоткрытой, и сердце начинает биться быстрее от этого… неожиданного развития событий.
Я думала, что потребуется больше времени, чтобы заманить его сюда. По крайней мере, надеялась, что смогу спокойно справить нужду, прежде чем мы начнем играть.
Тарик Релакен смотрит в бокал у себя в руке, взбалтывая янтарную жидкость и выпуская клубы дыма. Спутанные пряди рыжих волос свисают на глаза, оранжевые языки пламени, выстриженные на висках, подчеркивают бусину стихии, свисающую с его мочки, словно капля крови.
–У тебя потрясающий голос,– хрипло произносит он, не отрывая взгляда от бокала.– А цвет твоего платья…– он наклоняет голову набок, и в его темно-карих глазах отражается пламя, которое обжигает даже издалека,– восхитительный.
Я осторожно закрываю за собой дверь и оказываюсь в коридоре наедине с этим мужчиной. Я привлекла его внимание, теперь нужно выманить его из этого заведения.
Благодарно склоняю голову, затем пытаюсь пройти мимо, но останавливаюсь, когда он отталкивается от стены и поднимает на меня глаза.
Проход становится еще уже.
– Останься, – бормочет Тарик Релакен, поднося бокал к губам. Делает глоток и вкрадчиво продолжает: – Выпей со мной.
Внутри у меня все сжимается.
Может, его губы и говорят «выпей», но глаза обещают мерзости, которые разорвут меня на части, кусочек за кусочком, пока даже падальщикам не останется чем поживиться.
Ты действительно кусок дерьма.
– С таким голосом, – добавляет он, скользя масленым взглядом по моему телу, отчего кожа покрывается мурашками, – я уверен, что твой рот принесет мне гребаное наслаждение.
У меня в груди скручивается комок ледяной ярости, неистово пульсируя, как второе сердце, заставляя меня страстно желать покончить с этим ублюдком прямо здесь.
Прямо сейчас.
Будет глупо не сделать этого, когда он так настойчиво просит.
Я бросаю взгляд на перекрытый выход. Вот он, засов – всего в трех шагах от меня. Если мне удастся проскочить мимо Тарика и задвинуть засов, никто точно не сможет прервать нашу незапланированную встречу, пока дело не будет сделано.
– Прошу прощения, сэр, но путь домой неблизкий. Мне пора, если я хочу выспаться.
Я пытаюсь обойти его справа.
Его рука ударяет по стене с такой силой, что пламя канделябра трепещет, а мои ноги застывают на месте.
– Я настаиваю, – выдавливает он из себя. Его глаза становятся темными, как кремень, – и что-то внутри меня замирает.
Прислушивается.
Я взвешиваю, насколько важно запереть эту дверь. Рискованно, да. Но, честно говоря, я надела вуаль именно по этой причине – на случай, если мне придется спасаться через заднее окно с отрезанной конечностью в кармане. Чтобы впоследствии, встретившись со мной на лестнице, никто не остановил меня, узнав мое лицо, и не заявил, что это я оставила Тарика Релакена – без руки и без пульса – в туалетной кабинке.
Плевать.
Я сосредоточиваюсь, тело готово к бою. Кончики пальцев покалывает от предвкушения, когда я тянусь к кинжалу, спрятанному в потайном отделении моего корсажа.
Дверь за спиной Тарика распахивается, и я выдыхаю проклятие. Мы оба смотрим в ту сторону, на крупного мужчину в плаще, который наблюдал за моим пением из дальнего конца зала, источая стойкость каменной статуи.
Коридор внезапно ощущается как вена, набухшая от переизбытка горячей, бурлящей крови. Словно испепеляющий ураган втиснулся между тесно прижатыми друг к другу стенами и высосал весь кислород, почти не оставив возможности дышать.
Во мне борются разочарование и гнев. Я роняю руку с корсажа, опуская ее в складки юбки, где могу незаметно сжать ткань так сильно, что костяшки пальцев белеют.
Какой неудачный момент он выбрал, чтобы отлить. Хотя для него это не так уж и неудачно: появись он на несколько мгновений позже – наткнулся бы на то, от чего точно не смог бы уйти.
Прочистив горло, Тарик убирает свою очень удачливую руку со стены и отодвигается в сторону, давая мне возможность пройти мимо. Ему следовало бы пожать руку этому мужчине, потому что тот только что спас ему жизнь.
