В его обжигающей песне звучали свирепый голод и страстная жажда, но его безудержное желание не могло укротить Клод, даже когда он заставлял джунгли пылать, даря ей дым, чтобы она танцевала в нем. Даже когда он плавил куски камней Булдера, превращая их в красные реки кипящей лавы, отчаянно пытаясь задобрить Клод извержениями вулканов, сотрясавшими небо.
Связанный своим скорбным одиночеством, Каэлис наблюдал за всем этим, завидуя способности других Творцов чувствовать прикосновения, быть увиденными, услышанными – но благодарный за то, что является частью чего-то.
Хоть как-то.
И он в тихом изумлении наблюдал, как на этом пышном и плодородном холсте, который он подарил своей пустоте, расцветает жизнь. Разнообразная какофония народов, населивших землю, снега и пески, – некоторые из них обладали острым слухом, что делало их способными воспринимать песни других четырех стихий. Некоторые из них создали свои языки. Начали говорить на них.
Обрели в них силу.
Другие наткнулись на серебряную книгу, которую, как говорят, написал Каэлис в своем отчаянии быть услышанным. Они нашли иную форму силы в тех рунах, которые никто не мог прочесть или произнести, обнаружили, что странными знаками можно управлять. С их помощью можно сращивать кости, зачаровывать кровь – и предметы…
Множество существ заполнили все уголки мира, но никем Творцы не гордились больше, чем огромными крылатыми тварями, которые господствовали в небе.
Драконами.
На казавшейся непригодной для жизни скалистой вершине Пекла, где под суровыми лучами солнца кожа покрывалась кровавыми рубцами, благоденствовали саберсайты – огромные, мощные звери с черной, бронзовой и красной чешуей. Не было существ, равных им по свирепости.
Они сделали Гондраг своим гнездовьем.
Кто-то отваживался приблизиться к ним. Напасть на гнездо и похитить яйцо.
Храбрецы… или глупцы.
Молтенмау, не так хорошо припособленные к полетам, как их дальние родственники, нашли свой дом в Сумраке. В Боггите – туманном клочке болота, который окутывал все вокруг мутным серным зловонием.
Их отточенные клювы были достаточно остры, чтобы ранить, их когти были не менее суровым оружием. Их перья были такими же пестрыми, как вечно переливающееся небо там, где они обитали, и не существовало двух молтенмау с одинаковым окрасом.
Чтобы украсть яйцо молтенмау, нужно быть невероятно храбрым или глупым… но глупым, пожалуй, чуть меньше.
А вот на Незерин совершить набег было практически невозможно: его облюбовали для размножения неуловимые и коварные мунплюмы.
Находясь дальше всего от солнца, Незерин был самой темной вершиной Тени, и там царил такой холод, что кровь большинства обыкновенных фейри попросту застывала в венах. Но только не у мунплюмов с их светящейся плотной кожей, ледяной на ощупь, с их длинными шелковистыми хвостами и глазами, напоминающими искристые чернила.
Спрятанные среди снега и льда, в голодной тишине, которая поглощала звуки, а затем выплевывала их, словно предупреждающий рев, мунплюмы процветали, наращивая численность, мощь… и великолепие.
Только такие безумцы, как Клод, или те, кто обладал достаточной силой, чтобы защитить себя, могли попытаться украсть яйцо мунплюма…
Большинство терпели неудачу: их поглощали страшные звери или неприступные земли.
Но некоторым удавалось – тем немногим прославленным фейри, что использовали драконов для ведения войн за растущие королевства.
По мере того как замки становились выше гор, а короли и королевы украшали свои короны все более крупными и сверкающими драгоценностями – фейри учились проливать драконью кровь.
Вечные жизни многих мунплюмов, молтенмау и саберсайтов оборвались.
Творцы не ожидали, что их любимые звери после смерти вознесутся в небо: покинут пределы силы притяжения, свернутся в сферы и окаменеют, усеяв небо могильными камнями.
Лунами.
И, разумеется, они не ожидали, что эти луны вскоре после вознесения упадут и столкнутся с землей – с силой столь разрушительной, что это столкновение поставит под угрозу уничтожения все, созданное Творцами.
Прошло семь лунопадов, прежде чем Клод, Рейн, Игнос и Булдер поняли, что во всем виноват Каэлис, чья пустота, жаждущая быть заполненной, оказалась так сильна, что сталкивала дракона с места его упокоения и сбрасывала с небес.
Им потребовался еще один лунный месяц, чтобы придумать, как спасти мир, который они так полюбили.
Пустыми обещаниями и лживыми клятвами они заманили Каэлиса в ловушку и схватили его.
Подчинили его.
Они пели свои хлесткие, жгучие, разрушающие песни, измельчая сущность Каэлиса на кусочки достаточно мелкие, чтобы заключить их в маленькую, словно зернышко, клетку черного кристалла, отныне известного как Эфирный камень. Нити серебряного плаща Каэлиса рвались на свободу, пока он метался и боролся, но другие Творцы не потрудились собрать обрывки, оставив их привязанными к обоим полюсам мира. Светящаяся аврора закружилась вокруг земного шара, давая фейри возможность следить за своими деями и снами.
Сам Каэлис был заключен в великолепную диадему, украшенную рунами, что несли в себе вредоносные силы. Их хватало, чтобы удерживать его в камне вечность, пока руны будут подпитываться.
Для диадемы нужен был хранитель.
Могучий воин-фейри, известный своей силой и мудростью, был наделен даром от самих Творцов: его сила была столь велика, что он мог носить Эфирный камень на своем лбу и удерживать в нем Каэлиса. Этот дар передавался его потомкам из поколения в поколение.
Прошло немало циклов авроры, луны продолжали появляться в небе…
И оставались там.
Наконец воцарился мир. Несмотря на множество трагедий и несвоевременных смертей, поглотивших разрушительное происхождение Эфирного камня, сам смысл его существования был сокрыт в легенде, которую пересказывали у походных костров и пели младенцам, чтобы успокоить их плач.
Пока однажды не взошла очередная аврора, впервые за более чем пять миллионов фаз…
И упала луна.
Глава 1
5 000 165 циклов после камня
Японуро опускаю плечи, пытаясь придать себе вид усталой бродяжки, стоптавшей все ноги.
Напуганной – ко всему прочему.
Обогнув угол, выхожу на нижнюю площадку лестницы, преследуемая пергаментным жаворонком, который порхает так близко, что удивительно, как он еще не начал подталкивать меня выхватить его из воздуха.
Покручивая тонкое железное кольцо на среднем пальце, устремляю взгляд на закованного в броню стражника, преграждающего мрачный тоннель впереди: руки скрещены на груди, бритая голова почти касается сводчатого потолка. Стая пергаментных жаворонков жмется к двери за его спиной. Он вдвое выше меня. Хмурое выражение, кажется, застыло на его лице навсегда.
Его неодобрительный взгляд останавливается на выемке в моем левом ухе, возле заостренного кончика. Как будто кто-то крошечный откусил кусочек от внешней раковины.
Мой клип.
–Нет жетона – нет входа,– бурчит стражник, сразу определяя меня как низшую. Пустую. Ту, кто не слышит ни одной из четырех песен стихий.
Я лезу в карман и достаю каменный жетон, украшенный эмблемой престижного клуба: пастью из сталактитов, выступающих острыми краями с обеих сторон. Сдерживая легкую дрожь, протягиваю жетон стражнику, и он подбрасывает его в воздух, лязгнув синим доспехом, а его испытующий взгляд пронзает меня наскозь.
Мне любопытно, зачем он заставляет жаворонков скапливаться у двери, а не впускает сразу, но это Рейв может болтать что в голову взбредет, а я сейчас не она.
– Я Кемори Дафидон, – покорно говорю тихим голосом. – Странствующий бард.
– Откуда?
– Ориг.
Поселение в стене, где я никогда не была, что, впрочем, не помешает мне поделиться подробностями, если стражник их потребует.
Подготовка – та же броня. Надень ее или умри.
Стражник проверяет жетон и возвращает его с ворчливым «Никаких вуалей».
Я смотрю на него из-под ресниц, украшенных ярко-красными перьями.
– Это часть моего образа. Я участвую в запланированных представлениях. – Достаю из кармана свернутый пергамент и протягиваю ему. – Меня предупредили, что вуали быть не должно, поэтому я прикрыла только нижнюю часть лица.
Нахмурившись, стражник разворачивает свиток, и его глаза-бусинки скользят по письму-приглашению так мучительно медленно, что у меня начинает сводить шею, а нетерпение сжирает изнутри.
Наконец его глаза расширяются в узнавании.
– О, так ты дублер!
Я застенчиво киваю, хотя на самом деле мне хочется приложить его головой об стену, да посильнее.
Он сворачивает пергамент, отдает обратно и отступает в сторону, чтобы открыть дверь.
– Третий уровень. Не обращай внимания на скитальца: в конце цикла авроры он всегда очень голоден.
Моя дрожь отнюдь не притворна.
Я вхожу в теплые дымные объятия «Голодной лощины», и на меня обрушивается густой аромат мускуса и серы. Дверь с грохотом захлопывается за мной, а стайка пергаментных жаворонков разлетается в стороны. Пройдя по темному тоннелю, оказываюсь перед узким входом в огромную, величественную пещеру, своей формой напоминающую каменное легкое.
Ступеньки выводят меня на одну из многочисленных тропинок, проложенных через скопление светящихся источников, из бирюзовых глубин которых поднимается пар. Фейри томятся в ласковом тепле, прижавшись к ступеням и склонив головы. Рай для тех, кто достаточно властен и влиятелен, чтобы наслаждаться благосклонностью короны.
Я горько усмехаюсь.
Здесь легко притвориться, что наше красочное королевство не покоится на костях.
Лестница вдалеке ведет на второй этаж, поддерживаемый замшелыми колоннами. Я направляюсь к ней, петляя по лабиринту дорожек, когда из клубов пара появляется бледное долговязое существо с глазами, похожими на черные драгоценные камни.
– Проклятье, – бормочу я, останавливаясь.
Неестественно повернув голову, скиталец смотрит прямо на меня, втягивает носом воздух, а затем жадно выдыхает.
–Так, так, так… какая аппетитная у тебя душа, сочная штучка.
Ах.
– Благодарю за комплимент. Позволь я просто…
– Духи кричат от отчаянного желания поговорить с тобой. Не желаешь позволить мне ненадолго присосаться к твоей душе? – спрашивает существо, и, готова поклясться, у него едва не текут слюнки. – Тогда ты сможешь услышать все, что они хотят сказать.
Нет, спасибо.
– Я пас.
От всей души.
Не обращая внимания на мои возражения, скиталец устремляется вперед. Сотканные из клубов пара руки тянутся за мной.
Я разворачиваюсь и спешу по другой тропе, а волосы у меня на затылке встают дыбом. Оглянувшись через плечо, вижу, как существо склоняется над мужчиной на краю источника и высасывает из его приоткрытых губ что-то похожее на тень.
Дрожь пробирает меня до костей.
Я молча благодарю Творцов за то, что скитальцы встречаются редко, появляясь лишь в туманных завесах, где пожирают души в обмен на послания от услужливых мертвецов.
Даже не знаю, что может быть хуже. Уверена, духи, так отчаянно желающие пообщаться со мной, не скажут ничего хорошего.
Не то чтобы я могла их винить.
К счастью, жуткие пожиратели душ легко отвлекаются.
Я взбегаю по лестнице, поднимаясь намного выше тянущихся ко мне пальцев пара. Когда я выхожу на второй уровень, уставленный столами для игры в Скрипи, до меня доносится смех и звон бокалов.
Вокруг столов толпится народ. Все пыхтят сигаретами, пьют игристые напитки, прижимая к груди игровые осколки. Падают игральные кости, кучки драконьего кровавика переходят из рук в руки.
Я украдкой рассматриваю наряды посетителей: одни одеты в красочные, инкрустированные драгоценными камнями платья, другие – в искусно расшитые плащи. В их прически вплетены перья, с мочек свисают бусины – почетный знак их способности слышать песни разных стихий.
Красные – Игноса.
Синие – Рейн.
Коричневые – Булдера.
Прозрачные – Клод.
Даже если не брать в расчет бусины, высокопоставленных стихиалей Сумрака можно запросто узнать издалека по их нарядам, нередко сочетающим больше десяти цветов за раз. Словно это равняет их в могуществе с яркими драконами, которые правят небесами этого королевства.
