Режу.
– С любым, до кого дотягиваешься своими грязными лапами.
Н – Насильник.
Буква наливается его излюбленным цветом, когда он корчится, разевая рот в беззвучном крике.
Прекрасная, благословенная тишина. В такие моменты я готова расцеловать Клод.
– Она также упомянула, что, хотя ты не заставляешь своего пустого сына сражаться в престижной боевой яме Подземного города, ты часто призываешь Игноса, чтобы тот изукрасил его своим пламенем за то, что он не оправдал твоих ожиданий.
Слова вырываются сквозь стиснутые зубы, и эта безмерная ледяная сущность внутри меня смещается.
Рычит.
Я вырезаю «И». Затем «Д».
Истязатель детей.
У меня возникает искушение исписать его всеми буквами алфавита, но время не ждет. Вместо этого я дописываю еще парочку:
У-Р-О-Д.
Ну, думаю, тут все понятно.
Ветер обращается стремительным потоком, свистит за углами, поднимает мою вуаль.
Обнажает меня.
Я не утруждаю себя попытками прикрыться, гадая, по-прежнему ли Тарику нравится мой голос.
Цвет моего платья.
Жалеет ли он о том, что преследовал меня и пытался прижать к стене.
Его грудь подрагивает в такт маниакальному хихиканью Клод, он почти висит на руке, пригвожденной к стене, а драгоценные крупицы воздуха с хрипом вырываются из его горла.
– Игнос начал разговаривать с твоей дочерью, ты знал?
Он кривится, его лицо искажает глубокая морщина боли, пока его ботинки скребут залитый кровью снег.
– Ее вывезли из города вместе с остальными членами твоей семьи сразу после того, как твоя связанная рассказала нам все, что нужно, чтобы закончить твои гребаные дела и освободить этих детей.
Отвезти их в безопасное место, где они смогут снова научиться быть детьми.
Я повторяю удушающую мелодию Клод, а она носится вокруг меня с бешеной скоростью, превращая мои волосы в черное облако, пока лицо Тарика синеет.
Потом багровеет.
– Каково это, когда тебя опустошают, Тарик?
Его глаза, теперь уже налитые кровью, впиваются в мочку моего уха. Туда, где должна висеть прозрачная бусина – знак моей способности слышать постоянно меняющуюся буйную песню Клод. На мой взгляд, она лишь сделает очевидным, что я – угроза воинственному обществу Сумрака.
Плевать мне на их систему.
– Каково это – страдать от рук того, кто «ниже» тебя?
По-прежнему прижимая к горлу искалеченную руку, он выдавливает из себя одно-единственное слово:
– Пощади.
Всепоглощающая ярость сжигает позвоночник, лижет ребра, пожирает мое холодное черное сердце.
Интересно, сколько раз дети, сражавшиеся в его смертельной яме, молили о том же? Сколько раз его сын произносил это слово, глядя на мужчину, который должен был оберегать его?
Защищать его.
Интересно, сколько раз надежда умирала в маленькой груди его сына, прежде чем он уговорил свою Маху найти нас? Освободиться от невидимых оков Тарика?
Слишком много.
– Твоя семья передает тебе привет, – усмехаюсь я, а затем вонзаю клинок ему в горло.
Глава 4
Кровь Тарика заливает снег, струйками вырываясь из глубокой раны.
Я лезу в карман и надеваю кольцо.
Грохот, бьющий по барабанным перепонкам, стихает, оставляя только обыкновенные крики Клод, визжащей в подворотнях, – без ее маниакального смеха и режущей слух песни.
Я поворачиваю голову из стороны в сторону, поводя плечами. Я бесконечно благодарна железу за его опустошающие свойства: я могу заглушить Клод и сама, если сосредоточусь, но это требует усилий, а когда я сплю, моя бдительность ослабевает. Клод великолепна и все такое, но не тогда, когда ее визг вырывает тебя из сна. А она ужасно громкая. Настолько, что хочется заткнуть уши, хотя я бы не осмелилась.
Не хочу навлечь на себя ее гнев.
Говорят, чем громче кто-то слышит песни стихий, тем сильнее связь, тем больше силы он может извлечь, изучая их язык и произнося слова. Когда речь заходит о дикой богине воздуха – это и благословение, и проклятие, ведь ее визг может быть настолько резким, что распарывает кожу. Нет ничего хуже, чем чувствовать, как твой мозг разрезают на мелкие кусочки.
Я поправляю вуаль, скрывая нижнюю половину лица, скольжу ко входу в ветровой тоннель и выглядываю наружу, осматривая незаметную дорожку, канавкой прочерченную в стене. Убеждаюсь, что мой наблюдатель в плаще не появился, чтобы поиграть в игру «поймай железное лезвие между ребер».
Не заметив ни его, ни кого-либо еще, делаю шаг вперед и бросаю взгляд на Ров далеко внизу. Снежные вихри переплетаются со скоплениями светящихся мотыльков, но я не вижу никакого движения, как и на лестнице подо мной. Как и на той, что ниже.
Смотрю через широкий провал на параллельную стену и не замечаю никого ни на северной стороне, ни на близлежащих мостах, протянувшихся через Ров.
Приятный сюрприз.
Отхожу от края и поворачиваюсь; мои шаги отзываются эхом, когда я возвращаюсь к трупу Тарика, по-прежнему висящему на руке, прибитой к стене. Его голова свесилась набок. Я извлекаю свой клинок из камня, и его тело превращается в дымящуюся кровавую кучу.
Взглянув на свое платье, прищелкиваю языком от вида брызг крови, которые местами окрашивают ткань в более темный цвет. Надеялась, что в этот раз все пройдет чисто. Каждый раз надеюсь.
Но этого никогда не случается.
Расстегиваю верхнюю пуговицу на юбке, отрываю верхний слой от корсажа, стягиваю запачканную кровью ткань и остаюсь в идеальной копии сорванного наряда. Грязную тряпку сворачиваю и бросаю в мусоропровод, проложенный в стене, – один из многих мусоропроводов, разбросанных по городу, уходящих под землю через несколько уровней Подземного города и попадающих в логово взрослого бархатного трогга, который питается отбросами Гора.
Наклоняю голову, оценивая расстояние между Тариком и желобом, и решаю, что, пожалуй, слишком высоко, чтобы затаскивать его туда. Лучше просто вытолкнуть его через отверстие в стене, чтобы его разорвали многочисленные хищники, рожденные Тенью.
Вздохнув, я смотрю на его обмякшее тело и представляю себе мир без тех, кто любит присваивать блестящие вещи, а потом ломать их и выбрасывать.
– Если бы только… – бормочу я, приседая, чтобы вытереть лезвия о штаны трупа, прежде чем убрать их.
Просто… если бы.
Качаю головой, обхватываю Тарика за лодыжки и тяну со всей силой своих горящих от напряжения бедер, благодарная за то, что мы дошли почти до конца, прежде чем он напал. Пока я тащу его к краю, ветер проносится по тоннелю с такой силой, что подталкивает тело, и это вызывает у меня улыбку.
Клод – сумасшедшая, злобная сучка.
Обожаю ее.
Я подтаскиваю Тарика так близко к краю, что его рука повисает над пропастью, затем вытираю ладони о его рубашку, приседаю и всем весом наваливаюсь на тело. Цепляюсь за камень, когда оно выскальзывает из моей хватки. Наклонившись вперед, наблюдаю, как оно падает на скалистое основание стены далеко внизу…
Тарик натыкается на кусок камня, который вспарывает ему живот, и я жалею, что не оставила его в живых, чтобы он мог это почувствовать.
Проклятье.
Упущенная возможность.
Встав, я носком сапога соскребаю кровавое пятно снега в кучу и сбрасываю ее за стену.
Захватив мешок с рукой Тарика, иду по ветровому тоннелю, останавливаюсь перед входом и вдруг замечаю клочок пергамента, приклеенный к стене.
Подхожу ближе и прищурившись читаю текст.
Похитили детей?
Используем их способности в собственных политических целях?
– Что за дерьмо спангла?
И корона больше не угрожает тем, кто с нами сотрудничает, а предлагает щедрую приманку, от которой невозможно отказаться. Особенно для бездомных, работающих в шахтах и живущих на несколько мешочков кровавика за фазу.
Это меняет дело…
Зарычав, я срываю этот дерьмовый пергамент и сминаю его, уже сворачивая за угол, когда врезаюсь во что-то твердое. Сильные пальцы тут же хватают меня за запястье. Запястье руки, которая в данный момент сжимает смятый кусок пергамента, предлагающий солидное вознаграждение за… ну…
Меня.
Я поднимаю взгляд как раз в тот момент, когда ветер откидывает капюшон загадочного мужчины из «Голодной лощины».
Мое сердце замирает, дыхание сбивается. Впервые с тех пор, как Фэллон научила меня говорить, я не нахожу слов.
Черты его лица резки, грубы… и все-таки он невероятно красив. Мои легкие наполняются его запахом, глубоким и одурманивающим, как раскаленный камень, политый ковшом сливок.
Я задерживаю дыхание, впитывая его, любуюсь черными волосами, спускающимися чуть ниже плеч. Они большей частью собраны сзади, только несколько прядей падает на лицо, но это не смягчает пронзительного взгляда глаз насыщенного цвета обожженного дерева.
Густые брови, нижняя половина лица оттеняется щетиной, которая придает суровости и без того мужественному облику. Как будто этот мужчина принадлежит к одному из знаменитых воинских кланов, которые, размахивая топорами и кровожадно рыча, пустили корни на Болтанских равнинах миллионы фаз назад.
Он отводит взгляд, осматривая окрестности, обшаривая каждый укромный уголок. Я замечаю, что на заостренном кончике его правого уха закреплена маленькая черная каффа, которая закрывает часть раковины, но бусин нет.
Он делает вид, что пустой – не считая отсутствия клипа,– но я не настолько глупа, чтобы поверить, будто он не слышит ни одной из песен стихий. Особенно учитывая огромную энергию, исходящую от него и прокатывающуюся по мне. Заставляющую чувствовать, что он намного больше, чем то пространство, которое сейчас занимает. А это уже немало, ведь он на полторы головы выше меня и своими широкими грудью и плечами напоминают саберсайта. Мощный, мускулистый тип телосложения, который часто встречается у тех, у кого сильные корни в Пекле – жарком, вечно солнечном северном королевстве.
Его осуждающий взгляд снова возвращается ко мне, и это похоже на стремительный удар под ребра, лишающий дыхания. Он смотрит на меня так, будто я только что столкнула со стены мертвого стихиаля. Или, может быть, у меня разыгралось воображение. Я уверена, что рядом больше никого не было…
Морщинка между его бровями становится глубже.
– Ты цела?
Его низкий голос бьет прямо в сердце, словно кремень по камню, высекая искры, которые странным образом потрескивают в моей ледяной крови.
Я… цела?
Я зеркалю его хмурый взгляд.
– Ты сумасшедший?
– Возможно, – хмыкает он, и его голос похож на рокот теплых перекатывающихся камней.
Мне на лоб падает снежинка. Дыхание перехватывает, когда он поднимает свободную руку и подносит пальцы к моему лицу, будто собирается смахнуть ее. Я ловлю себя на том, что зачарована этим движением, прежде чем понимаю, что он тянется к моей вуали.
Воздух между нами становится напряженным и пустым. Даже Клод прекращает свои хлесткие порывы.
– Я бы не стала, – мурлычу я, прижимая к его промежности маленький железный кинжал – кинжал, который всегда прячу в рукаве как раз для таких случаев.
